— Ты чувствуешь это? — шепчу я, очерчивая изломанный ландшафт его живота, где гладкая кожа борется за право быть с обнаженными жилами.
Смерть смотрит на себя, на мышцы пресса, которые напрягаются тем сильнее, чем ниже соскальзывает плащ.
— Да…
Чем ниже я опускаю руку, тем чаще он дышит.
Мои пальцы цепляют край призрачной ткани на талии, я тяну ее вниз, пока…
Костяная рука сжимает мое запястье.
— Нет, — выдавливает он. Голос ломается в горле. Он удерживает мою руку в нескольких дюймах от… от чего?
Я перевожу взгляд с его отчаянной хватки на ткань, натянувшуюся под моей пойманной рукой. Даже через плотный материал я вижу очертания. Жесткий, неумолимый бугор, который выдает его с головой.
— Похоже, ты был прав, когда сказал, что Смерть — это мужчина. — Я не пытаюсь вырваться. Напротив, я расслабляю пальцы пойманной руки, проводя ногтями по его напряженной плоти. — Можешь ли ты стать отцом?
— Я… — его дыхание сбивается, резкий вдох звучит как рвущееся полотно. Хватка на моем запястье слабеет. — Я не знаю.
Я пользуюсь моментом. Хватаюсь за ткань и сдергиваю ее вниз.
Тени стекают к его коленям.
Лунный свет забирает остальное.
У меня перехватывает дыхание. Здесь нет костей. Ни гнили, ни ужаса. Там, где это важно, он целиком человек, и… пропорционален своему росту. Его член огромный, толстый и тяжелый, и бледный, пронизанный венами ствол рвется вверх из зарослей темных волос. Он пульсирует, едва коснувшись холодного воздуха, дергается, твердея еще сильнее, но он настолько массивен, что не может выпрямиться полностью и тяжелым грузом ложится на живот.
Смерть смотрит на меня, его грудь ходит ходуном. Под моим пристальным взглядом он застывает, превращаясь в натянутую пружину. Черные провалы глаз прикованы к моему лицу — он ждет, не скривлюсь ли я, не дрогну ли от отвращения.
Но брезгливость так и не приходит.
— Я думала, ты будешь холодным и… разлагающимся. — Моя рука легко выскальзывает из остатков его хватки. Я пытаюсь обхватить его естество. Там он горячий. Горячее, чем во всем остальном теле. Он пульсирует невероятной, живой мощью. — Но в тебе нет ни того, ни другого.
Я сжимаю пальцы, стараясь объять всю толщину, но кончики даже не соприкасаются. Это невыполнимая задача — пытаться удержать бога в смертной руке. Тогда я веду ладонью вниз, мимо напряженного корня, и наклоняюсь ближе, лаская тяжелую, налитую жаром мошонку.
Голова Смерти бессильно откидывается на плечи, из горла вырывается низкий, утробный стон.
— Хватит…
— Только я решаю, когда закончу изучение.
Я наполняю ладонь его весом, плотным и ощутимым, проверяя эту тяжесть и осторожно приподнимая. Смерть шипит, его костяная челюсть слегка подается вперед, а бедра дергаются навстречу, ища трения. Он изголодался по этому. Как я и думала.
Я перевожу взгляд на его горло.
Выйди за него. Трахни его. Перережь ему глотку. Эти слова согревают кровь сильнее, чем странное желание, расцветающее в животе.
Я сжимаю руку крепче и снова веду ею вверх по внушительному стволу. Это движение вырывает из его груди сорванный, шипящий выдох, бедра инстинктивно подаются за моей ладонью.
— Не стоило это прятать, — шепчу я. Большим пальцем я очерчиваю влажную головку, а затем снова провожу вниз по вздутым венам. — Мог бы показать и раньше.
Моя рука продолжает медленную, ритмичную работу, лаская его от основания до самого верха, и эффект оказывается сокрушительным. Каждое скольжение ладони вытягивает рваный, надломленный звук из глубины его груди. Наши лица снова сближаются.
Он пытается отвернуться, его острая челюсть напряжена от вожделения.
— Не надо…
— Почему нет? — выдыхаю я, придвигаясь еще ближе, пока кончик моего носа не касается его переносицы.
Его стон согревает воздух между нашими губами.
— Ты должна остановиться.
Я мягко, нерешительно касаюсь уголка его человеческого рта. Он отшатывается, резко втягивая воздух, но я следую за ним. Веду по линии нижней губы, пока не натыкаюсь на зубы. Мы замираем в этом ужасном и прекрасном притяжении. Он хочет этого. Боги, он хочет этого так сильно, что исходящий от него жар кажется почти осязаемым.
Я крепко сжимаю его и в то же мгновение наклоняю голову. Его воля рушится. Из горла вырывается низкий, полный муки звук, и он подается вперед, преодолевая последние дюймы.
Наши губы встречаются.
Правая сторона его рта ведет себя так же, как у Вейла: теплые и мягкие губы раскрываются. Но левая… Левая — это порог из твердой, неподатливой кости. Мой язык скользит внутрь, пробуя на вкус эту разительную разницу, задевая гладкость обнаженных зубов.
Это должно было бы ужаснуть меня.
Вместо этого я теряю рассудок.
Контраст мягкой плоти и твердой кости сводит с ума. Я стону, и этот звук отдается вибрацией в его черепе. Мои движения замедляются, становятся тяжелее, я натягиваю кожу на его члене, пока он не подхватывает мой ритм с отчаянной, порывистой грацией. Я тону в этом — в аромате гвоздики, в ощущении кости, прижатой к моим зубам, но…
Смерть резко разрывает поцелуй, тяжело дыша.
— Достаточно!
Это не просто крик — это древний рев, заставивший лес замолкнуть, а мое сердце — замереть. Зубы сжаты, черные бездны глаз расширены от чего-то похожего на панику.
Я могла бы поспорить, сказать, что еще не закончила изучение, но какой в этом смысл? Глядя на то, как напряжено его тело, я словно пытаюсь переспорить землетрясение. Но ведь это оставляет мне пространство для маневра, верно?
Я медленно убираю руку и расправляю юбки с самообладанием, которого на самом деле не чувствую.
— Хорошо, — говорю я ровным голосом, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Будем считать, что я закончила изучение… если…
Он выдыхает медленно, раздраженно.
— Если…?
— Если ты пойдешь со мной в один из приютов.
Его череп склоняется набок. Он явно не верит своим ушам.
— Ты хочешь отвезти Смерть в дом, полный детей?
— Я бы не возражала, но уверена, что для экипажа облик Вейла подойдет больше, — отвечаю я. — Соглашайся, и на этом закончим.
Смерть выпрямляет шею. Тени снова сплетаются на коленях, все еще прижатых к земле. Тонкие губы на человеческой стороне лица сжимаются.
— Я пойду с тобой.
Затем он встает. Это стремительный, величественный подъем, и все же я успеваю заметить красный трепет за белизной его грудной клетки. Его… сердце?
— Подожди! — Я не думаю. Импульс берет верх над рассудком, рука движется быстрее, чем разум успевает осознать весь ужас происходящего. Я тянусь вверх. Нет, не вверх.
Внутрь.
Моя рука проходит сквозь нижнюю часть его ребер, проникая в тепло груди прямо к органу, что бешено бьется под моей ладонью.
Смерть замирает. Он смотрит на меня глазами, полными шока. Не дышит, не шевелится. Просто наблюдает, парализованный этим вторжением.
— Оно… и правда разбито, — шепчу я, касаясь большим пальцем шрамов на неровной поверхности мышцы.
— Уничтожено, — поправляет он, и голос его звучит как пустая оболочка звука. — Держится лишь на волоске, на последней сердечной нити. Вторую я случайно разорвал в ярости, а третья пульсирует в твоем венце.
Я прищуриваюсь, вглядываясь в сумрак.
— Я вижу другое, — бормочу я, прослеживая отчетливую артерию. — Вторая нить и правда в клочьях. Но первая… кажется целой. И даже крепкой.
Смерть пристально смотрит на меня, и чернота в его глазах вдруг будто… становится глубже? Молниеносным движением он обхватывает мое запястье и дергает. Он вырывает мою руку из своей груди. Его грудь вздымается, он смотрит на меня со странным, почти безумным выражением, которое леденит кровь сильнее любой могилы.
— Это… это правда? — осторожно спрашиваю я. — Ты действительно не можешь любить?
Он сглатывает. Я вижу, как на шее перекатывается серое сухожилие в тяжелом, болезненном движении.
— Я чувствую радость, — хрипло говорит он. — Чувствую… некую печаль. Чувствую ослепляющий гнев. И… похоть. — Его взгляд падает на мои губы, на мгновение темнея. — Любовь мне недоступна.