— Мне не следовало лезть тебе в грудь той ночью, да? — признание звучит чуть громче шепота, оставляя на языке непривычный вкус. — Прости… мне жаль.
Он выгибает бровь.
— Прошу прощения?
— Повторять не стану, — отрезаю я, и этого достаточно, чтобы на его губах появилась слабая, но искренняя улыбка. — Если не расслышал — тем лучше.
Мы смотрим друг на друга долго, бесконечно долго, тряска кареты уходит на задний план, шум дороги становится приглушенным и далеким. Я чувствую его сердце под ладонью — более спокойное, тяжелое, чувствую легкую дрожь в его пальцах, лежащих на моих, будто этим касанием он удерживает самого себя на месте.
Затем чары разрываются, как нитка: карета замедляется, колеса чавкают в грязи. Рука Вейла соскальзывает с моей, выражение его лица мгновенно затворяется, становясь резким.
Он поправляет пальто быстрым, отточенным движением, его глаза уже полны долга и отчужденности.
— Полагаю, мы прибыли, — говорит он так, словно последних десяти секунд никогда не существовало.
Когда дверь открывается, Вейл спрыгивает первым. Его сапоги приземляются в грязь с этой невозможной тишиной, будто сама земля расступается перед ним. Он не оглядывается. Просто выпрямляется, поправляет плащ, принимая тот сдержанный придворный силуэт, который сидит на нем так ладно.
Я подхватываю юбку и двигаюсь к выходу, упираясь рукой в раму. Я таскала трупы тяжелее собственного тела без всякой помощи. Мне не нужны божественные любезности вроде…
В дверном проеме появляется рука.
Рука Вейла.
Мгновение я просто смотрю на нее, подозрительно относясь к этому жесту, как относятся к замершему волку. А затем принимаю помощь.
Его пальцы крепко, уверенно смыкаются на моих, теплота его кожи бьет током. Он не столько тянет меня вниз, сколько служит опорой, направляя, пока карета качается под ногами. Когда мой сапог ищет опору и находит лишь скользкую жижу, он без слов подстраивается, делая шаг ближе и направляя меня так, чтобы я встала на твердую землю.
— Ты неплохо играешь в этом фарсе, — шепчу я едва слышно. — На одно короткое мгновение я и впрямь подумала, что у меня есть муж.
Его большой палец один раз проводит по моей костяшке — движение настолько мимолетное, что могло быть случайностью, но кажется намеренным, — прежде чем он отпускает мою руку.
— Вздумаешь приписывать мне добродетели, и придется упечь тебя в лечебницу с истерией, прежде чем я потребую развода у какого-нибудь жреца.
Не успеваю я ответить, как из дверей приюта выходит женщина. Дородная, с раскрасневшимся лицом и пятнистым передником.
— Ваше Величество. — Низкий реверанс чуть не заставляет ее опрокинуться, прежде чем ее взгляд переходит на Вейла. — И… мой господин.
Я оглядываю приют за ее спиной: приземистое каменное здание с латаными окнами и крышей, которая просела, будто устала держаться. Двор сырой и пустой, лишь вытоптанная земля да пара покосившихся скамеек. В дверях выстроилась шеренга маленьких фигурок.
— Вы матрона?
— Сестра Мэрин, Ваше Величество. Так меня зовут. Я не монахиня, просто… та, кто осталась. Прошу… — она широко разводит руки, приглашая внутрь. — Мы не ожидали… то есть, когда король Каэль, упокой Господь его душу, еще навещал нас, он обычно присылал весть за недели, чтобы мы могли… отскрести тут все.
— Мы пришли не судить, сестра Мэрин, — говорю я, указывая на карету. — Мы привезли овес. Несколько мешков.
— О, как мы благодарны. Пойдемте, — она машет в сторону двери, где копошится стайка детей. — Сестра Марго позовет старших мальчиков забрать мешки. Теперь, прошу… сюда.
Внутри воздух сырой и тяжелый, разит щелоком и мочой. Вдоль стен лежат соломенные тюфяки, на некоторых, свернувшись калачиком, устроились дети. Несколько девочек постарше помешивают что-то в котле над маленьким очагом. При виде Вейла они замирают, глядя на него с вниманием, которое кажется не совсем осознанным, но и не совсем случайным.
— Сегодня они тихие, — нервно говорит сестра Мэрин, комкая передник. — Обычно тут шум — крики, игры. Но погода… и ваш приезд…
Я подхожу к ближайшему тюфяку, на нем лежит мальчик лет пяти. С каждым вдохом в его легких клокочет хрип, солома у рта почернела от грязи.
— Он слег всего три недели назад. Зимняя сырость пробирает их до костей. Мы давали ему чай из крапивы и дышать паром, но… — она замолкает, и невысказанное «у нас больше ничего нет» повисает в воздухе. — Смерть скоро проявит к нему милосердие.
Слабость внезапно ударяет по ногам с такой силой, что мне приходится напрячь колени. Недели напролет я думала только о Дароне. Может, так и происходит, когда проводишь годы среди мертвых: слепнешь к горю живых. Но стоя здесь, вдыхая запах болезни и затхлой соломы…
Я ищу взглядом Вейла. Не знаю, на что я надеюсь — может, что наши взгляды встретятся? Может, я увижу, что в этой его груди осталось хоть что-то, способное выдавить каплю любви или хотя бы жалости, чтобы покончить с этим проклятием.
Но я вижу лишь его профиль.
Он смотрит на мальчика, тени под его глазами выделяются, как синяки. Его губы сжаты в тонкую белую линию — не в жестокости, а в сдерживаемом усилии.
Затем его глаза находят мои. На долю секунды страдание в его взгляде оказывается настолько глубоким, что у меня перехватывает дыхание.
Затем он обрывает контакт.
Он отводит глаза от постели и круто разворачивается на каблуках, черное пальто взметается у щиколоток, когда он стремительно уходит в сторону детей, выглядящих поздоровее.
Я смотрю в пустой проем, где он скрылся. Это не была реакция мстительного бога. Это не был монстр, упивающийся своим проклятием и цепляющийся за обиду ради раненого самолюбия.
Тогда что это было?
— Ваше Величество? — пищит сестра Мэрин, вырывая меня из раздумий. — Кто-то упоминал о дровах, когда объявляли ваш визит.
— Ах, да… — закрыв глаза на секунду, я возвращаю самообладание. — Мы выделили приюту партию дров, их будут подвозить регулярно.
— Никто больше не может их себе позволить, лес начал гнить, — говорит она. — Как пойдет снег, нам ничего не останется, кроме как кидать тюфяки в огонь.
— Я знаю, что вы делаете все возможное с тем немногим, что у вас есть. Поверьте, я вас поддержу, — я подбираю юбки и поворачиваюсь к маленькой двери. — Прошу меня извинить.
Коридор за дверью узкий и пахнет сырым камнем, суета главного зала вскоре сменяется приглушенными голосами. Что это?
Я огибаю угол и выхожу к другим покоям, где нет ничего, кроме потрепанного коврика, пары разбитых табуретов и полок с потертыми кубиками. Куда он делся? Почему он…
Я застываю на пороге.
Вейл сидит на низком деревянном табурете, который кажется под ним нелепо маленьким. Его длинное черное пальто лужей растекается по полу вокруг сапог.
Перед ним стоит девочка, на вид лет девяти. Копна рыжих кудрей, перепачканные щеки. Она серьезно протягивает ему что-то.
— Она сломалась.
Вейл наклоняется вперед, положив локти на колени, и рассматривает деревянную игрушку.
— Все ломается, кроха, — я никогда не слышала, чтобы он говорил так мягко, с нежной интонацией, отчего в моей груди поднимается странное тепло. — Такова природа вещей.
— Ты можешь починить? — спрашивает она, ничуть не смущенная его философией, и опускает в его ладонь деревянную птицу с отломанным крылом.
— Я не чиню вещи, — бормочет Вейл, однако вертит игрушку в своих длинных пальцах. — Обычно я тот, кто забирает их, когда они приходят в негодность.
— О… — девочка хмурится, кладя маленькие пухлые ладошки ему на колени. — Так ты можешь починить?
— Зачем мне это? — спрашивает Вейл, не зло, но в его тоне слышится глубокая усталость. — Даже если я сращу его, малышка, дерево старое. Оно в трещинах. Одно падение, и оно разлетится навсегда.
— Я знаю, — просто говорит она. — Но я все равно хочу, чтобы ты попробовал.
Вейл хмурится.
— Если ты знаешь, что все закончится щепками, то какая разница?