Я замолкаю.
Рука сама собой опускается на живот, прижимаясь ладонью к мягкой плоскости под помятым льном. Я смотрю на Вейла.
Он смотрит на мою руку.
Потом на меня.
Снова на руку. На меня.
Мы оба не дышим. Только ветер шелестит в траве. Птица кричит на дубе над нами. Под холмом молодая рожь колышется ровными зелеными рядами — растет, тянется к солнцу, которое наконец-то соизволило светить.
— Элара… — мое имя едва слышным звуком слетает с его губ. — Когда у тебя в последний раз была кровь?
— Я не… не помню. — Ладонь прижимается плотнее. — Когда мы были в низинах? До того? Я… я не знаю! — я почти скулю. — Мы тогда постоянно были в разъездах.
— Это было почти два месяца назад…
Он смотрит на мой живот. Я вижу, как его лицо превращается в страну, ведущую войну с самой собой: границы смещаются, оборона возводится и рушится в один миг. Страх стягивает уголки его глаз. Я уже знаю, как выглядит его страх: челюсти плотно сжаты, плечи напряжены, словно перед ударом.
Но под этим страхом что-то другое рвется наружу. Что-то светлое и отчаянное, бьющееся под ребрами так же, как те крокусы пробивались сквозь иней.
Он открывает рот. Закрывает. Дыхание становится прерывистым, неровным.
И тут страх дает трещину.
Он не исчезает. Он просто… уступает. Позволяет этому новому, яркому чувству существовать рядом, а не вместо него. Глаза Вейла стекленеют. Челюсть расслабляется. И на его лице появляется выражение, которого я никогда прежде не видела: чистое, трепетное, испуганное благоговение.
Его рука замирает над моим животом.
— Можно?
Я киваю.
Ладонь ложится на мой живот. Широкая. Теплая. Дрожащая, несмотря на крепость всей руки. Он держит ее так, почти не дыша, устремив взгляд туда, где касается моего тела, будто прислушивается к чему-то слишком крошечному, чтобы услышать.
— Я ничего не чувствую, — шепчет он.
— Вейл… Он размером с зернышко, — говорю я. — Если там вообще что-то есть.
— Зернышко, — это слово он произносит с благоговейным трепетом. Он медленно, осторожно склоняется, пока его губы не прижимаются к моему животу сквозь лен. Поцелуй такой нежный, что я его почти не ощущаю, но он проникает куда-то так глубоко, что в глазах начинает щипать от слез. — Я не думал, что это возможно. — Дрожащий выдох мне в живот. — После стольких месяцев я думал… думал, что Смерть просто не способен на такое.
Пауза. Глоток воздуха. И тише:
— Но вот оно. Ты здесь, мое маленькое зернышко.
Моя рука находит его волосы. Я запускаю пальцы в черные кудри и прижимаю его к себе, к тому месту, где внутри жены Смерти, возможно, пускает корни нечто поразительное.
Над нами шелестит дуб. Под нами раскинулись поля в зелени и золоте. А между нами, на согретом солнцем одеяле, на холме, где ничто больше не гниет и все тянется к свету, начинается самое крошечное, самое пугающее и самое необыкновенное событие в мире.
Глава двадцать третья
Смерть

С моей женой что-то не так.
Это ощущение настигает меня на полпути между мирами резким, острым рывком за струны сердца, который не имеет ничего общего с уходом очередной души, но целиком и полностью связан с той единственной душой, которую я не в силах потерять.
Меня швыряет в сторону. Тени, сквозь которые я путешествую, растворяются, и меня буквально впечатывает обратно в реальность. Я возникаю в дворцовом коридоре перед дверями королевских покоев с такой силой, что под пяточной костью трескается каменная плита.
Мисс Хэмпшир в испуге отшатывается, прижав руку к груди.
— Святые угодники!
Разумеется, эта женщина приходит в себя быстрее большинства смертных при виде полускелета-бога, материализовавшегося из воздуха. И все же она заметно сереет, вероятно, потому, что видела меня слишком часто за все те годы, что остались в прошлом.
— Что происходит? — Я шагаю к двойным дверям. — Ребенок? Уже?
— Да. — Мисс Хэмпшир преграждает мне путь со скоростью и точностью женщины, которая десятилетиями не пускала в двери людей куда более грозных, чем Смерть. Ее культи упираются в дубовые створки. — Но вы туда не войдете.
— Прошу прощения?
— Это женское дело, — она вскидывает подбородок, и ее челюсть застывает той самой непоколебимой линией, которую я видел в ее спорах с министрами, жрецами и как минимум одним королем. — Вам в этих покоях делать нечего.
Из моей груди вырывается звук, от которого дребезжат настенные факелы.
— Моя жена мучается, рожая нашего первенца. Я буду рядом с ней, когда она…
— В таком виде? В своем… вечернем наряде? — Мисс Хэмпшир указывает на меня: на голые ребра, череп и плащ из живой тени, растекающийся у моих ног. — Вы доведете служанок до истерики, а повитуха выронит младенца от страха, — она расправляет передник. — Но дело даже не в этом. Ни один король никогда не присутствовал при родах. Такова традиция.
— Традиция велела королевам и глотки резать, — цежу я, — но мы, кажется, оставили это в прошлом.
Мисс Хэмпшир открывает рот. Закрывает. Ее глаза сужаются в такие щелочки, что я искренне поражен, как она вообще меня видит.
Я не жду возражений.
Тени проглатывают меня на долю секунды. Ровно столько нужно, чтобы вплести плоть в кости, превратить пустые глазницы в зеленые глаза, а древний ужас — в заимствованное спокойствие Вейла. Затем я прохожу сквозь дверь, будто ее и нет вовсе…
…и попадаю прямиком на поле битвы.
Две служанки мечутся между кроватью и столом, заваленным льном, кувшинами с горячей водой и инструментами, которые я отказываюсь рассматривать слишком пристально. Полная повитуха с закатанными рукавами и выражением многолетнего опыта на лице стоит на коленях у изножья кровати; ее руки тверды, чего никак не скажешь о женщине на постели.
Элара полулежит на горе подушек. Сорочка промокла насквозь, волосы прилипли к вискам темными влажными жгутами. Лицо пылает яростным румянцем, зубы оскалены, а пальцы впились в простыни так, что костяшки превратились в белые гребни.
В три шага я оказываюсь рядом и нахожу ее руку.
— Я здесь.
— О, чудесно! — Слова вылетают вместе с рыком, прерываемым судорожным вдохом, от которого ее спина выгибается над подушками. — Явился-таки тот, кто во всем этом виноват!
Я вздрагиваю от ее крика.
— Я закончил все так быстро, как только…
— В ту ночь, когда ты заделал мне этого ребенка, ты тоже закончил быстро, и посмотри, к чему это привело!
Одна из горничных поперхнулась чем-то, подозрительно похожим на смешок. Повитуха даже бровью не ведет. Полагаю, такова доля смертных и таинство родов. Одна из многих вещей, которые мне еще предстоит познать и пережить, поэтому я просто заимствую спокойствие этой дородной женщины.
— Ты прекрасно справляешься, — шепчу я.
Элара сжимает мои пальцы с силой, которая не на шутку встревожила бы меня, не будь я уверен, что вполне это заслужил.
— Ничего в этом прекрасного нет! Такое чувство, будто меня разрывают надвое… стенобитным орудием, завернутым в… о боже…
Ее слова переходят в стон настолько гортанный, что он отдается вибрацией в самом каркасе кровати. Повитуха наклоняется вперед, бормоча инструкции, которых я почти не слышу из-за грохота крови в ушах.
Святые… может, это и впрямь «женское дело».
— Тужьтесь, Ваше Величество, — говорит она. — Давите вниз.
К моему удивлению, Элара слушается, издавая крик, способный ободрать краску со стен. Ее рука в моей превращается в тиски, ногти впиваются в ладонь полумесяцами.
— Ты худший муж на свете.
С моих губ срывается какой-то сюрреалистичный смешок.
— Ты называла меня и похуже.
— Дышите, Ваше Величество, — говорит повитуха спокойно, как стоячая вода в пруду. — Мы почти родились. Еще разок.
— Ты говорила «еще разок» три «еще разка» назад!
Свободной рукой я убираю волосы с ее лица, вздрагивая, когда накатывает новая схватка и сила, с которой жена сжимает мою руку, грозит переломать кости.