Яркую, как летнее небо, неуместно жизнерадостную. На ней висел деревянный
щит в форме полумесяца, искусно вырезанный и покрытый серебристой краской.
Надпись: «Лунный фамильяриум». И ниже, более мелко: «Приют, лечение и подбор
магических спутников. Лира Серебрянка». А в самом низу, уже почти курсивом,
словно доверительный шепот: «Ни одно существо не останется без помощи».
Тогда он лишь брезгливо сморщился. Сентиментальная чепуха. Покровительство
слабости. У этих смертных короткая жизнь, и они тратят ее на жалких
зверьков.
Сейчас же эти слова — «без помощи» — прозвучали в его черепной коробке с
металлическим, неумолимым звоном. Он посмотрел на дрожащий комочек. «Ни одно
существо…»
Проклятие. Проклятие все эти смертные с их глупыми вывесками и глупыми, идущими
вразрез с природой, принципами.
Ветер, словно поддразнивая, рванул с новой силой, принеся с собой запах
приближающегося дождя. Капля, тяжелая и холодная, шлепнулась на камень в
сантиметре от котенка. Потом еще одна. Малыш вздрогнул, попытался сжаться
сильнее, но у него уже не было сил.
Арвен Скайлор, Страж Печати, последний дракон рода Скайлоров, вздохнул. Звук
вышел низким, раскатистым, больше похожим на подавленное рычание где-то в
основании горла. В этом вздохе была капитуляция. Не перед угрозой, а перед
чем-то гораздо более неудобным — перед призраком собственной, давно
похороненной, ответственности.
Он резким, почти сердитым движением сдернул с плеч свой тяжелый, пропитанный
магией плащ. Ткань, стоившая целое состояние, непроницаемая для любой
непогоды и смягчающая удары, шлепнулась на мокрый камень. Арвен наклонился.
Его большие, способные с легкостью ломать кости, руки замерли в воздухе над
крошечным тельцем. Он выглядел так, будто собирался обезвредить хитрую
ловушку, а не подобрать беззащитное существо.
Наконец, с предельной, невероятной для него осторожностью, он погрузил ладони в
ткань и приподнял котенка. Тот был легче пуха, горячий, словно тлеющий
уголек, несмотря на ледяную дрожь. При движении котенок издал новый звук —
не писк, а тонкий, слабый вопль, полный такого бессознательного ужаса, что
пальцы Арвена непроизвольно сжались чуть нежнее. Существо инстинктивно,
слепо уткнулось мокрой мордочкой в складки темной ткани, ища укрытия.
Арвен занес сверток за порог, в небольшой каменный предбанник, где обычно
сбрасывал уличную пыль. Здесь было сухо и чуть теплее. Он остановился, глядя
на дверь, ведущую в главный зал, в его святилище. Нести это воплощение
хрупкости и болезни к своему очагу? К своим фолиантам, которые старше иных
королевств? К воздуху, пропитанному вековой магией дракона? Нет. Это было
немыслимо. Это нарушило бы всю экосистему его одинокого существования.
Его взгляд снова, почти против воли, метнулся в сторону, где в глубине леса,
под охраной особенно свирепых древних чар, стоял камень-портальник. Путь в
Междумирье. Путь к той самой синей двери.
Идея оформилась, твердая и неоспоримая. Он избавится от этой проблемы. Передаст
ее тому, кто на таких проблемах, судя по вывеске, специализируется. Сделает
это быстро, четко и навсегда забудет, как досадный инцидент.
Сурово нахмурившись, он плотнее завернул котенка в плащ, оставив снаружи лишь
крошечный нос и закрытые глаза. Получился тугой, темный кокон, из которого
торчала жалкая пепельная шерстка.
— Ты, — произнес Арвен тихим, низким голосом на древнем языке драконов, глядя
на сверток, — непредвиденная и крайне нежелательная помеха.
В его тоне не было злобы. Была лишь колоссальная, всепоглощающая растерянность
и тяжесть принятого решения. Он чувствовал странную слабость в этом свертке,
бившуюся в такт едва уловимому пульсу. Это было противно его природе. Это
было живое. И оно полностью зависело от него в эту секунду.
Не заходя внутрь, не согревшись у своего камина, Арвен Скайлор развернулся и
шагнул обратно в ночь. Но теперь его путь вел не по знакомым тропам патруля,
а в самую чащу, к порталу. В своих руках он нес не просто котенка. Он нес
искру — хрупкую, угасающую Искорку, которой было суждено не потухнуть на
холодном камне, а разжечь пламя, способное растопить лед вечного
одиночества. Сам того не ведая, он нес свою судьбу.
Глава 2
Последние лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь витражное окно с
изображением танцующих фейри, раскрашивали комнату в теплые полосы янтаря и
пыльной лаванды. В воздухе висел уютный, знакомый беспорядок: сладковатый
запах сушеного корня лунника, терпкий аромат лечебной мази из плакучей ивы,
едва уловимые нотки шерсти, перьев и чистого, здорового звериного тепла.
Лира Серебрянка, смахивая со лба прядь волос цвета темного меда, завязала
последний узелок на повязке на лапке молодого лесного гормика. Существо,
больше похожее на мохнатый колючий шарик с блестящими черными глазками,
благодарно цокнуло зубками и, припав на три лапки, прыгнуло в открытую
дверцу переносной клетки.
— На сегодня всё, Боровичок, — прошептала Лира, щелкнув крошечным замочком. —
Завтра сменим повязку. Спи спокойно.
Она выпрямилась, чувствуя привычную приятную усталость в спине. День был
насыщенным: прием, осмотры, кормление, уборка вольеров. «Лунный фамильяриум»
никогда не пустовал. Для кого-то это была временная передержка, для кого-то
— настоящий дом. Лира гордилась каждым своим подопечным, от величественного,
но слепого филина-альбиноса до семьи суетливых огненных ящерок, требовавших
постоянного контроля за температурой.
Ее взгляд перешел к двум постоянным обитателям комнаты для реабилитации.
На подушке из лечебного мха, под специальным магическим колпаком, излучавшим
мягкое ультрафиолетовое сияние, лежал василиск. Не чудовище из страшных
сказок, а изящная ящерица с перламутровыми переливчатыми чешуйками и
крошечными, рудиментарными крылышками на спине. Его зрение было ослаблено, и
прямой взгляд его теперь не каменел, а лишь вызывал легкое головокружение.
Лира подошла и провела пальцем по его прохладной спинке. Существо издало
глухое, довольное урчание, похожее на шум далекой грозы, и прикрыло
полупрозрачные веки.
— Сладких снов, Царь, — улыбнулась она.
Затем она повернулась к большому глиняному горшку, стоявшему в углу на
массивной чугунной подставке. Из земли виднелась лишь розетка темно-зеленых
листьев, но это был самый «разговорчивый» пациент. Лира взяла с полки лейку
с серебристой водой, заряженной лунным светом.
— Ну что, Мадемуазель Мандрагора, готовы ко сну? — спросила она тихим, напевным
голосом.
Из горшка донесся тихий, капризный шелест. Лира полила землю, и через мгновение
раздался звук. Сначала тихий, как жужжание шмеля, затем набирающий силу и
чистоту. Это была мелодия без слов, странная и завораживающая, что-то
среднее между колыбельной эльфов и напевом подземных ручьев. Поющая
мандрагора выпускала в воздух не только звук, но и легкие, успокаивающие
споры, способные усыпить даже самого тревожного пациента. Лира закрыла глаза
на мгновение, позволяя магии звука смыть остатки дневного напряжения. Это
был ее ежевечерний ритуал.
Мелодия стала тише, перетекая в сонное бормотание, а