Я показала ладошки и, учитывая, что при свете двух фонарей было не очень видно, пообещала подойти через десять минут.
— Это за тот прыжок? — спросила Люся, когда мы добрались до умывальников.
— Наверное, — кивнула я. — Ещё позавчера хотела мне пистон вставить. Думала, забыла. Но, вероятно, жаждет испортить мне последние дни слёта. Придумала какое-то наказание.
Люся горестно вздохнула, сочувствуя, и пожелала ни пуха ни пера. Я её послала к чёрту и двинулась на другой конец лагеря получать пряники.
Екатерина Тихоновна стояла у входа своей палатки, и в руках у неё был огонёк. Заметив меня, она бросила на землю, как мне подумалось, окурок, и тут же притушила его. Неожиданно. Нервная жизнь у директора слёта, оказывается.
Я сделала вид, что ничего не заметила, и молча остановилась рядом.
Екатерина Тихоновна секунд тридцать разглядывала меня, хотя что можно было рассмотреть при таком освещении, совершенно непонятно. Тем более фонарь бил мне в спину и освещал как раз-таки её.
— Ева, — сказала она почти шёпотом, — очень надеюсь, что ты благоразумная девочка и ничего лишнего себе не позволишь. Ведь так?
Я наморщила лоб. Прыжок с мачты был в прошедшем времени, а тут мне предлагалось быть благоразумной — а это в будущем.
— Конечно, — ответила я и тут же спросила, — а что вы имеете в виду?
— Я беседовала с майором Карениным. Ты его любишь?
Смысла скрывать свои чувства я не увидела и кивнула.
— В твоём возрасте бывают влюблённости, и ты, скорее всего, пока в этом не разобралась.
— Я люблю Женю, если вы это хотели услышать. И если он меня позовёт, я пойду за ним на край света.
Екатерина Тихоновна прочистила горло.
— А о чём вы с ним беседовали? — поинтересовалась я, так как она не сказала ни слова.
— Каренин в палатке. Он попросил устроить вам встречу на десять минут. Иди и не забывай, что ты мне пообещала. Я и так иду на должностное преступление. Я тут постою, чтобы никто вас не увидел в моей палатке. Ещё этого не хватало.
Благоразумной. Она решила, что я крольчиха, что ли? Десять минут. Мне действительно хотелось заняться с Карениным любовью, но не до такой степени, чтобы делать это за десять минут. Бред какой-то.
Я её дослушивала уже спиной. Отодвинула полог и шагнула внутрь.
Женя сидел на стуле, но едва я оказалась внутри, подскочил с места.
Десять минут, время пошло.
Я подошла вплотную и слегка подтолкнула его назад. Не люблю стоя целоваться.
Так как отходить ему было некуда, Женя плюхнулся на стул, а я, исключительно чтобы было удобно сидеть, подтянула чуть юбку вверх и уселась верхом на его колени. Он даже пикнуть не успел, как оказался в моих объятиях.
— Ева, — прошептал он.
— Женя, — прошептала я, взлохматила ему волосы и прильнула к его губам.
В этот раз он не особо упирался, поэтому минут пять прошли как одна секунда. Решив дать ему возможность всё-таки высказаться, я резко встала, поправила юбку и села на соседний стул.
Следующие пять минут я молча слушала его сбивчивую речь и, улыбаясь, кивала. В принципе, то, что он предлагал, вероятно, было лучшим выходом из положения. Один год всё-таки не десять лет, пролетит, и заметить не успеешь.
К тому времени, когда к нам заглянула Екатерина Тихоновна, мы уже успели всё согласовать и теперь просто сидели молча, держа друг друга за руки.
Я оглянулась. Екатерина Тихоновна кивнула, и я, выпустив руки Жени, тихо сказала:
— Пока. Я тебя очень люблю и буду ждать.
Он сделал мне знак глазами, и я вышла на улицу.
Когда я медленным шагом подбрела к нашей палатке, там вовсю шло веселье. Виталик сидел на табуретке и играл на гитаре, а уставшая Яна вовсю подтанцовывала, кружась на месте. Остальные тоже весело приплясывали, но Яна была звездой программы.
Голос у Виталика был низкий и красивый. Он пел незнакомую песню про строителей коммунизма, а я подумала, что с его голосом хорошо подражать Высоцкому.
— О, — сказал он, закончив петь, — а вот и Ева. Люся сказала, что ты классно играешь на гитаре. Слабаешь что-нибудь? А то я уже устал.
Я поморщилась, но со всех сторон полетели выкрики с просьбами.
— Ну ладно, — сказала я, — вставай с табуретки.
Устроившись спиной к фонарю, чтобы моё лицо было в тени, я взяла гитару и, приладив её на коленях, прошлась по струнам. Перед глазами всплыли старые лица, которых мне больше никогда не удастся увидеть. Словно из темноты улыбнулся Тыгляев, и я медленно запела:
'Последнее ущелье за нами остаётся,
Ещё один кишлак, вертушка и домой,
Но наш комвзвода Сашка внезапно дал отмашку,
И камни полоснуло свинцовою пургой…'
Слова застряли у меня в горле. Нет, я не забыла текст — это была любимая песня Тыгляева, и он часто по просьбе ребят её исполнял, да я и сама её напевала не однажды.
Просто подняла голову и встретилась взглядом с незнакомцем.
Он был в форме старшего лейтенанта, но я видела его впервые. И глаза его мне не понравились. Они едва не выползли из орбит, а лицо его приняло совершенно глупое выражение. У меня даже появилось твёрдое убеждение, что он знает слова этой песни, а вот то, что её исполняет какая-то девчонка, для него стало полной неожиданностью.
Глава 14
За весь месяц пребывания в СССР, что удивительно, мне ни разу не приснился сон из моей прошлой жизни. А вот с Бурундуковой, именно с событиями до моего появления, уже несколько раз.
Или её душа не полностью покинула тело? Но тогда почему я ни разу не получила ни одной подсказки, чтобы чувствовать себя более уверенно в этой эпохе? Или душа не умела разговаривать и пыталась мне подать нечто через сны?
А ещё мне никогда не приходило в голову ночью пойти на кладбище. Не то чтобы мне было страшно — мертвецы не могут причинить вред, но реально, что там делать ночью?
Но вот то, что туда не ходила Бурундуковая, я начала сомневаться.
Я прекрасно видела серп, висевший над головой, звёзды, и даже при таком плохом освещении я поняла, где находилась. Сидела, упираясь спиной в гранитную плиту, на том самом месте, куда посадила мальчика Петеньку, чтобы он не попался на глаза журналисту из «Молодёжки».
В принципе, то, что я смотрела именно глазами Бурундуковой, я не могла утверждать, так как рядом не было зеркала, и увидеть лицо