Продавщица из продуктового магазина в Кишинёве, из которого меня доставили к Мамочкину, в сравнении с этой мегерой была просто одуванчиком.
Я за месяц пребывания в этой эпохе поняла, что дети выживали только одним способом: полное подчинение старшим. Шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству. Имеешь своё мнение — сейчас в милиции разберутся, кто из нас холоп.
Но даже те, кто на меня орал или пытался это сделать, держались в каких-то рамках, за которые не переступали, как волки за флажки.
Эта пацанка была младше меня, в том смысле, что младше Синицыной. Лет двадцать восемь — двадцать девять от силы, хотя по её потасканному виду можно было и больше дать.
Словно не видя, что вокруг находятся, по сути, несовершеннолетние дети, она обложила меня почти матами, слегка завуалированно, но смысл это не меняло. Что я проститутка малолетняя и по мне плачет тюрьма, детская комната и колония. Именно в таком порядке. А потом прошлась по моим недоделанным шортам.
Шорты как раз были доделаны и сидели на мне отлично, визуально удлиняя ноги.
Так и тянуло этими пирожками заткнуть ей рот, и только вежливое воспитание не позволило. Просто спросила, когда она, заткнувшись, переводила дух:
— Тебя что, сбросить до заводских настроек? Так сейчас сделаю. Разоралась она, как свинья. Пролетарий, обкладываешь пошлиной? А это, между прочим, называется спекуляцией, и можно запросто срок схлопотать'.
— Я тебе сейчас сделаю, — пообещала она и умчалась обратно, подхватив обеими руками свой тазик.
— Ну и чё ты сделала? — спросил Виталик. — Есть охота, хоть по пирожку накатить можно было.
— А что я сделала? — возмутилась я. — Просто спросила, почему пирожки по такой завышенной ставке.
— Так понятно же, — сказал кто-то из соседнего купе. — Ресторанная наценка.
— Ресторанная наценка в шесть раз? — усмехнулась я. — Я тебя умоляю. К тому же я просто спросила, без каких-либо наездов. Любопытно было. Она могла бы ответить по существу, а не орать, как овца паршивая.
— А что за заводские настройки? — вспомнил Виталик.
Я махнула рукой и уселась рядом с Люсей. Ну не объяснять же, что имела в виду тот момент, когда она на свет впервые вылезла.
Глупо получилось. Я особо голодной не была, червячка заморила, могла и не встревать, а вот комсомольцы остались без пайки.
— Есть охота, — сказала Люся.
Лагерь покинули до обеда, ужином нас тоже никто не озаботился покормить, только чай у проводницы был бледно-жёлтого цвета, которым разве что кишки можно было полоскать.
Я поразмышляла, поднялась с места и полезла в рюкзак, который кинула на вторую полку. Вытащила десять соточек и незаметно переправила их к себе в карман.
Встала в проходе и громко спросила:
— Кто помнит, вагон-ресторан далеко от нас?
— Пять или шесть вагонов, — отозвался кто-то сзади, а Виталик развёл руки в разные стороны.
— Бурундуковая. Пирожки по тридцать копеек тебе дорого, а в ресторан пойти — это нормально. Где логика? Да и откуда деньги? У меня всего полтора рубля осталось, а до дома ещё ого сколько.
Я продемонстрировала несколько купюр и сказала:
— Я вместе с грамотой в Москве получила единое денежное довольствие, так что все желающие вкусно поесть — вперёд и с песней. Ужин всё включено.
— За мой счёт, — повторила я, когда никто не отозвался. Рты раскрыли и смотрели на деньги в руке. — Мне тысячу выдали.
— Ничего себе, — отозвался Виталик. — Кругленькая сумма. Но ты бы её лучше сохранила, купишь себе приставку классную, колонки, усилитель.
Я махнула рукой:
— Двигаем. Все желающие — за мной.
— Не, не пойду, — сказал Виталик. — Может, булочки какие возьмёшь на обратном пути?
— Как хочешь, — сказала я и пообещала захватить что-нибудь из буфета, если, конечно, будет что захватывать.
Насчёт того, что в поезде будут продаваться бабушкины пирожки, я реально сомневалась, но то, что в каждом вагоне-ресторане был буфет, это я помнила. Правда, что могло продаваться в буфете а-ля СССР-77 года, была без понятия.
Ожидала, что пойдёт как минимум половина, но на самом деле всего трое мальчишек и пять девчонок, кроме нас с Люсей, которая, в отличие от Виталика, имела целых пять рублей, чем и похвасталась.
Мы прошли сквозь четыре вагона, уворачиваясь от свисающих ног с дырявыми носками, местами ядрёно-кислого запаха пота, перемешанного с запахом еды, полураздетых женщин в бюстгальтерах, полупьяных мужчин в майках-алкоголичках и штанах от домашней пижамы.
Все разговоры велись на повышенных тонах, стоял шум, гам, крики детей.
Я пожалела, что не набрала у бабушки три десятка пирожков и не пришлось бы прорываться словно через баррикады, то наклоняясь, то перешагивая, а то и просто протискиваясь между людьми.
При приближении к туалету ко всем прочим запахам примешивалась натуральная вонь, не хуже той, что однажды унюхала в метро. По сравнению с этими плацкартами наш вагон казался эталоном. А возможно, мы его просто не успели загадить. Едва поезд тронулся, и большая часть тут же улеглась спать. Да и спиртного у нас не было.
В тамбурах дым стоял коромыслом. Все двери были задраены, и деваться ему было просто некуда. На дверях хоть и висели металлические баночки для окурков, но, вероятно, пассажиры их не видели или промахивались.
Пятым вагоном был купейный. По сравнению с плацкартным здесь было тихо и пусто.
Я увидела на стене вагона карту-схему движения поезда по станциям и остановилась, чтобы хоть приблизительно знать, через какие населённые пункты нам предстояло ехать.
Взгляд скользнул вперёд, и у меня, вероятно, лоб разрезала складка. С противоположной стороны вагона в нашу сторону шагали два мента и спекулянтка-продавщица.
А я только подумала, что эпоха была всё ж таки неплохой.
Глава 17
— Ева, — ойкнула Люся, — идёт эта, которую ты выгнала, и милиционеры.
— Выгнала? — я оглянулась. — Ты нормальная? Когда я её выгнала?
— Ну, то есть… — залепетала Люся, но я её уже не слушала.
Выдвинулась вперёд и пошла навстречу правоохранительным органам, желая быстрее поставить точку в разговоре.
Первый мент был похож на бодибилдера, только что покинувшего тренажёрный зал, где он в течение последнего часа усиленно тягал железо, не переодевшись во что-нибудь спортивное, а прямо в форме, поэтому на рубашке проступили мокрые пятна от пота. Фуражку он держал в правой руке, а в левой — платок, которым усиленно протирал лицо. На погонах имелось три лычки, что мне сразу сообщило: передо мной типичный лентяй. Один из тех, кто работать на заводе отказался и пошёл