* * *
Вмиг все звуки померкли. Казалось, что ничего уже не изменится. Стало легко. Боль ушла куда-то на другой план, будто её и не было. Осталось только чувство пустоты.
Смог ли я? Выжила ли девушка? Я не знал точного ответа. Да и спросить было не у кого.
Мне было ясно только одно: я сделал всё возможное, на что был способен в тот момент. От этого стало даже как-то не по себе.
Мой уровень сил так и не вырос до приемлемого с того момента, как я попал в это тело, хотя я делал всё возможное. Моих усилий оказалось недостаточно.
…и если это всё же был мой последний скачок, последняя спасённая жизнь — я ни о чём не жалею. Да, получается, второй шанс удалось использовать не до конца, но он точно ушёл не в пустую.
Туман, возникший передо мной, разошёлся, и я увидел…
Быть того не может.
Тёмные тучи в небе. Размытая грязная дорога под ногами. Тяжёлый, неприятный запах сырости, пота, гниющей рыбы и навоза.
И я вновь — молодой, худощавый пацан. Ещё тот, что был в прошлой жизни.
Я пригляделся к своим рукам: молодые, покрытые мозолями от тяжёлой работы. Ни следа от рун. Ни порезов. Ни инея.
Передо мной — тот самый портовый городок, который пах смрадом, едой, навозом. Небольшие каменные и деревянные домики тянулись до самого горизонта, а на горе возвышался величественный чёрный замок. Тот самый, которым буквально год назад, по меркам этого тела, меня пугал уже скончавшийся дядя.
Я умер?
Может, это последняя попытка мозга ухватиться хоть за что-то: предсмертная галлюцинация, воспоминание, которое вылезло на пороге смерти.
Потому что ничем другим это быть не может.
Звуки были приглушёнными, словно уши заложило от удара по голове. Я сделал несколько шагов вперёд — и в следующую секунду почувствовал сильный удар в бок. Полёт, грязь, холодный шлепок — и я уже оказался в луже, руками судорожно пытаясь ухватиться за размытую жижу.
— Проваливай с дороги, щенок! — пробасил мужчина неприятной наружности, тучный, с тяжёлой челюстью и мелкими, прищуренными глазами.
В его руках была плеть. Рабовладелец.
Помнится, в прошлой жизни я еле избежал этой участи. И сейчас… Чёрт, почему именно этот образ первым всплыл?
Я замер, не дёргаясь. Сил и так было не слишком много, а любое лишнее движение могло обернуться проблемой. Не хотелось получить плетью по голове, а потом ещё и разбираться с последствиями.
Учитывая, что это всего лишь воспоминания, тогда я…
— Ты что, плохо меня расслышал⁈ — голос его стал раздражённым, срывающимся на визг.
Было ясно одно: местный аристократ и работорговец очень хочет испробовать свою плеть на моей шкуре.
Инстинктивно я прикрылся руками, когда тот замахнулся. Нет. Это не мои движения. Не мой страх. Не мои мысли.
Я уже совсем другой человек.
Он злится, но ничего сделать не может. Его руку останавливает кучер, что-то говорит, просит «господина» не пачкаться о чернь. Тот фыркает, но соглашается — всё-таки слуги иногда говорят разумные вещи.
А я просто выдыхаю и думаю о том, как буду работать.
В этот день… помнится, старик с работой меня обманул. Я соскрёб всё дерьмо из хлева, лопатой и с помощью тележки. Помню, как руки тогда ломило, как спину хотелось просто оторвать и распластаться на полу. Как приходилось жевать рогоз, чтобы не свалиться от истощения прямо в куче сена. А служанка покормила меня кое-чем, и всё равно денег старик дал недостаточно, чтобы купить еды. В общем, кинул меня на десяток монет, а есть хотелось.
Вечером я встал рядом с уличными беспризорниками. Так здесь называли пацанов, которые воровали, чтобы выжить, — тех, кого оставили собственные господа, потому что не могли прокормить даже себя. В рабы их брать никто не хотел: слишком слабые, слишком молодые для тяжёлой работы, а кормить таких нужно было чуть ли не столько же, сколько взрослого мужика. Молодой организм требовал роста, а без питания это была просто пустая трата ресурсов.
Вода забивалась в старые сапоги. В руках — книга с потрёпанным переплётом. Единственное, что объединяло меня с умершим дядей, который забрал меня, когда родители умерли от лихорадки на большом материке.
У меня не было выбора. Я был слишком мал, но он взял меня к себе… Научил читать, помогать по лавке, вести учёт, говорить на двух языках. Правда, долго это не продлилось — лихорадка добралась и сюда.
Я стоял, прижимая к себе эту книгу, и краем глаза поглядывал на знакомые лица беспризорников.
— В этот раз вы решили найти работу получше? — спросил я у одного из тех, с кем разговаривал чаще остальных.
Он относился к жизни легче других. Мог шутить даже о голоде.
Тот пожал плечами, шмыгнул, прижимая края прохудившейся куртки, морщась от слякоти и ветра.
— Ага. Может, чего и выйдет, — протянул он. — Как говорится, нет работы лучше той, что доступна каждому.
Сказал почти философски. Натянул кепку, внимательно посмотрел своими пронзительными светлыми глазами в сторону прилавков и, как только лавочник отвернулся, сорвался с места. Быстро, отточенным движением сорвал с края прилавка большой кусок хлеба.
Лавочник — человек с неприятной наружностью, тот, что повысил цену хлеба, когда другие начали коситься от болезни, решивший нажиться на общем горе, — взвыл. С яростью в глазах и голосе выматерился, грозя кулаком, попытался ухватить парнишку за шиворот, но лишь оступился и ударился о собственный прилавок.
Я не удержался, слегка хихикнул. И, разумеется, он это заметил.
— Чего смеёшься, щенок⁈ — едва ли не взвизгнул пекарь.
Он рванулся ко мне, попытался ухватить за шкирку, но я отступил, уворачиваясь от его цепких рук. От второй попытки уйти не успел. Толстые пальцы больно вжались в кожу на запястье.
— Смешно тебе⁈ Твой подельник улизнул, а ты остался, так что не рыпайся! — прошипел он. — Цену хлеба я с тебя, беспризорник, возьму сполна!
Он потянулся за ножом.
Лезвие полоснуло по воздуху у самого запястья — ещё миллиметр, и я бы остался без кисти. Металл был не кухонным: узкое, заточенное, с острым кончиком. Им можно было вскрывать не только мешки с зерном.
Я пытался вырваться, не думал, что меня так подставит мой знакомый. Но и то, что этот совсем с ума сошёл, я тоже не ожидал.
Его клинок, едва не коснувшийся моей руки, резко остановился. Чужая ладонь перехватила запястье пекаря.
Его держал какой-то мужчина с небрежной щетиной и чёрными, отросшими до плеч волосами. Лицо