Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

www.symposium.su

Санкт-Петербург

2025

A Daughter of the Samurai

by Etsu Inagaki Sugimoto

Перевод с английского Дарьи Логиновой под общей редакцией Андрея Логинова

Предисловие Андрея Логинова

Художественное оформление Инессы Давидович

© Издательство «Симпозиум», 2024

© Д. Логинова, перевод, 2024

© А. Логинов, предисловие, 2024

© Издательство «Симпозиум», оформление, 2024

* * *

Перед читателем своеобразная восточная сага. Трогательное повествование от первого лица о жизненном пути автора — иначе говоря, рассказ про личную судьбу на фоне исторических перипетий родной страны и, в целом, мировых событий.

Бесхитростно-открытое, даже простоватое повествование непрофессиональной писательницы подкупает своей доверительностью и шероховатой аутентичностью, которая, возможно, является одной из двух главных ценностей этого произведения. Сдержанный, лаконичный до скупости тон как нельзя лучше передает аскетичный характер японского менталитета. Хотя, порой, сквозь эту сдержанность все же прорывается увлекающийся литератор, и на страницах появляются метафоры, тонкие художественные описания природы, окрашенные эмоциями, и вполне зрелые отвлеченные рассуждения. И, опять же, — даже в отступлениях (а возможно, благодаря им в первую очередь!) мы слышим голос японки, глубоко чувствующей эстетику окружающего мира, умеющей ценить красоту в самых разных ее проявлениях. Здесь трудно не упомянуть классическую концепцию такого восприятия, выраженную ключевыми понятиями саби, ваби, югэн — печальное очарование окружающим миром и его неброской красотой, ускользающими приметами времени и неисчерпаемой глубиной таинственности бытия. Естественно опираясь на них, Эцу Инагаки Сугимото доносит до читателя специфическое японское мировосприятие, а несколько причудливое сочетание исконно народного видения с рафинированным аристократическим воспитанием погружает нас в «туман и поэзию» Страны восходящего солнца.

Родом из глухой провинции Этиго — что можно перевести как «место, сокрытое в горах», мемуаристка со знанием дела приоткрывает нам завесу, скрывающую ставший нарицательным, но по-прежнему малопонятный большинству читателей мир самурайского духа. Мир, важнейшей хроникой которого, наряду с неписаным кодексом чести «Бусидо», стали в свое время записки одного из ярких представителей этого привилегированного класса воинов — «Сокрытое в листве» («Хагакурэ»). Сокрытая, ускользающая, но всегда присутствующая где-то рядом возможность постижения высшего смысла жизни, который для самурая ясно выражен в моральном императиве исполнения долга. Именно верность долгу проходит красной нитью через весь роман. Сквозит, поразительным образом преломляясь в смирении, переплетаясь с обреченностью, почти проклятием, и обнажая мощный психологический стержень, душевную опору, дающую силы жить и выносить иногда непомерно суровые испытания. Тот случай, когда покорность оборачивается несгибаемой волей, а внутренняя цельность — готовностью безропотно принять любые превратности как предопределенные роком обстоятельства.

Всего одна человеческая жизнь, но как невероятно долго вершилась судьба героини, включив в себя три эпохи и смену столетий! Из рутины феодальной архаики, через общественно-политические и экономические потрясения Реставрации Мэйдзи, до послевоенной, нашей современности. От внучки до бабушки. Хотя историю бабушки напишет уже дочь, в своей книге.

Если меч — это душа самурая, то душа дочери самурая — осознание и верность кровной причастности к высоким традициям прошлого.

Эцу Инагаки Сугимото

(1873–1950)

Иностранцы нередко называют Японию Страной Цветущей Сакуры или Страной Солнечного Света. Это потому, что туристы в основном посещают восточные и южные части страны, где тепло круглый год. Но на северо-западном побережье зимы длинные и снег покрывает землю с декабря по март или даже апрель. В провинции Этиго, где я жила, зима обычно начиналась с сильного снегопада. Снег падал густо и не прекращался до тех пор, пока не оставались видны лишь верхушки соломенных крыш. Потом на улицах появлялись кули [1] с циновками на плечах, в больших плетеных шляпах, похожих на зонтики, и широкими деревянными лопатами расчищали проходы от одного конца до другого. С середины улиц снег не убирали — огромный сугроб возвышался над крышами домов всю зиму. Чтобы закинуть снег наверх, кули приходилось делать в снегу ступеньки, а мы, дети, потом взбирались по ним на самые вершины и там играли. Это было наше любимое место — мы притворялись то благородными воинами, спасающими заснеженную деревню, то, наоборот, злыми разбойниками, крадущимися, чтобы на нее напасть. Но самой интересной была пора еще до первого снега, когда весь город готовился к зиме. Приготовления занимали несколько недель, и каждый день по дороге в школу и обратно, мы останавливались, чтобы поглядеть, как кули деловито укутывают в зимнее соломенное одеяние статуи и небольшие алтари, стоящие вдоль улиц. Каменные фонари, деревья и кусты в садах укрывали соломой, а стены храмов защищали снаружи циновками, которые скрепляли бамбуком или огромными сетками из соломенной веревки. День ото дня улицы приобретали новый облик, и к тому времени, когда массивные резные львы у ступеней храма скрывались наконец за сухим забором стеблей, город уже был усеян причудливыми соломенными шатрами всех форм и размеров и застывал в ожидании снега, который завалит его на три, а то и четыре месяца.

Соломенные крыши домов имели широкие выступающие карнизы, а черепичные крыши лавок утяжелялись камнями, чтобы предотвратить обвалы, когда снег весной начнет таять. Над тротуарами устанавливали навесы, зимой их еще дополнительно ограждали вертикальными панелями из промасленной бумаги. Так вдоль улиц образовывались длинные коридоры, по которым можно было ходить по всему городу в самую ненастную погоду, невзирая на снег и ветер. В этих коридорах было сумрачно, но не темно, так как снег хорошо отражает свет, и даже на перекрестках, где коридоры сменялись туннелями, было достаточно светло, чтобы разглядеть крупно выведенные иероглифы