— А куда мы поместим киот, который привезет достопочтенная бабушка? — спросила Ханано, вспомнив о роскошном золоченом лакированном шкафчике в доме дяди Отани.
— Почтенная бабушка наверняка возьмет с собой все необходимое для своих молитв, как христианин берет с собой Библию и молитвенник, — ответила я. — Мы подготовим вот этот маленький альков. Он новый и чистый. Почтенная бабушка может хранить здесь предметы, которыми она дорожит, потому что они сопровождали ее всю жизнь, в горестях и радостях.
— А Бог достопочтенной бабушки и наш Бог знают друг друга на небе? — наморщила лоб Чиё.
Я завозилась с нишей, чтобы смахнуть последнюю оставшуюся пыль с резьбы, поэтому сестренке ответила Ханано.
— Конечно, знают, Чиё, — сказала она. — Иисусу было так же трудно, как и Будде, научить людей тому, что Бог хочет, чтобы они все стали добрыми и хорошими. Мама всегда говорит, что достопочтенная бабушка и наша дорогая американская бабушка — добрые и очень похожи.
Пока мы так разговаривали, из соседней комнаты доносилось непрерывное шуршание «пата-пата-пата»: Судзу с засученными рукавами и сине-белым полотенцем, повязанным на только что уложенные волосы, энергично чистила бумажные двери-сёдзи специальным пыльником — пучком нарезанных бумажек, надетых на короткую палку. Вдруг звук прекратился, и в дверном проеме появилась Судзу. Быстро сняв полотенце и одернув шнурки, стягивающие рукава, она поклонилась в пол.
— Таки-сан считает, что вода в ванне, нагретая огнем от газа, будет слишком жесткой для кожи достопочтенной госпожи, — сказала она. — Может, сходить за мастером?
Я совсем забыла о деревенском поверье, гласящем, что в почтенном возрасте в качестве топлива для бани можно использовать только древесный уголь. Я поспешно отправила Судзу за мастером и уже через пару часов газовый змеевик был заменен на небольшую угольную печурку. На этом приготовления были закончены.
Тот вечер был для детей незабываемым. Мы все, кроме Таки, отправились на вокзал встречать матушку. Таки осталась, чтобы праздничный ужин — красный рис и рыба, приготовленная с головой, был горячим к приезду гостьи. Когда мы приехали домой, все еще в суматохе, служанка установила алтарь и зажгла свечи. Затем, распахнув позолоченные дверцы и наполнив комнату резким запахом благовоний, она внесла маленький алтарный столик, уставленный яствами. Затем появились и наши столы. Мы принялись за трапезу — рядом со мной была моя матушка, и, конечно, добрые духи предков тоже присоединились к нам. Потом мы перешли в гостиную и целый час провели за беседой, которую Ханано назвала «знакомством», и только позже матушка нехотя призналась, что сильно устала с дороги. Ее бледное лицо говорило само за себя. Мы сидели перед киотом, Таки и Судзу — в строгих прямых позах у входа.
Как же все было знакомо и в то же время непривычно! Мелодичный гул бронзового гонга, голос матери, читающей священные буддийские писания, которые я столько раз слышала из уст давно ушедшего дорогого мне человека. Долгожданное чувство покоя и безопасности переполняло меня. Тревожное многомесячное одиночество исчезло, в сердце воцарился мир, какого я не помнила с тех благословенных дней, когда моя маленькая семья собиралась вместе в родном, дорогом нам доме доброй любимой американской матушки.
«Как же все-таки похожи две стороны света! — думала я. — И там и тут много разных идолов, но над всем царит единая мудрая, любящая, понимающая Сила. Придет время, и это обязательно поймут все».
Последующие недели наполнились новыми и неожиданными открытиями. Я полагала, что преданности своей семье и естественной привязанности достаточно, чтобы сблизить мою мать и моих детей. Но вскоре обнаружилось, что, хотя и преданность и привязанность есть с обеих сторон, говорить об общих интересах пока рано. Попытки совместить традиции и современность не раз приводили к тому, что мне приходилось отказываться от компромисса и принимать решение в пользу того или иного. В быту это приносило некоторые неудобства, но превращалось в совершенно головоломную проблему, когда речь заходила о столкновении старомодных представлений матушки с передовыми принципами современных школ. Матушка никогда не спорила, принимая любое положение вещей с улыбкой и осторожными замечаниями о «новых путях мира». Все же, было очевидно, что сама она считает неправильным, что в школе уделяется так много времени образованию, традиционному для мальчиков, и так мало — обучению расстановке цветов, чайной церемонии, игре на кото [78] и другим женским искусствам. А гимнастические упражнения, когда девочки всем классом занимались на школьной площадке, бодро маршировали и пели, о чем дети рассказывали с восторгом, полностью противоречили ее представлениям о женском приличии. Я пыталась объяснить матушке, что эти упражнения признаны полезными для здоровья и развития, и говорила ей, что для девушек уже не считается дерзостью или грубостью сидеть, не поджимая ноги под себя, и не опускать голову при ходьбе. Даже привычка Ханано болтать о школьных делах во время еды, которая казалась матушке манерой простолюдинов, не противоречила современному школьному воспитанию.
Более мягкая Чиё сразу пришлась матушке по душе, но быстрая, деятельная, энергичная манера поведения Ханано неизменно ее удивляла и озадачивала. Старшая из сестер была так непоседлива, так склонна говорить без умолку, постоянно делала то, что по строгому этикету считалось грубым и невежливым, что мне все время приходилось быть начеку и следить за ее поступками, которые невозможно было предугадать. Вскоре я с сожалением осознала, что единственные часы, когда я могу расслабиться, приходятся на время, когда Ханано складывала учебники и, сунув ноги в сандалии, убегала, радостно помахав на прощание рукой. После обеда двери раздвигались и по коридору разносилось звонкое «Я дома!»
Но так продолжалось недолго. Со временем — я даже не поняла, когда и как — напряжение спало. Ханано становилась все более спокойной в разговоре и более мягкой в манерах. Я часто наблюдала, как дочка устраивалась рядом с Чиё у жаровни в матушкиной комнате, чтобы послушать сказки, или обращалась к бабушке за помощью при чтении вслух. Помню, как однажды дети прижались к бабушке, каждая со своей стороны, пока та показывала Ханано, как писать иероглифами «американская бабушка».
Чиё с самого начала полюбила свою японскую бабушку. Проявления ласки со стороны ребенка поначалу несколько смущали мою матушку, но очень скоро они с Чиё стали близкими друзьями. Удивительно, но религия оказалась одной из связующих нитей. Начальная школа находилась сразу за храмом, поэтому Чиё хорошо знала дорогу. Я не любила, чтобы матушка ходила в храм одна, поэтому, если Судзу была занята, Чиё часто отправлялась туда