Многим людям XXI невозможно понять не только такое безумное стремление к власти, но и то, с какой легкостью люди в те времена вообще ставили на карту не просто свою жизнь, но рисковали подвергнуться самым жутким пыткам и казням. Взять хотя бы судьбы любовников принцесс и королев. Часто их в результате разоблачения ждало такое, о чем современному человеку и читать страшно.
Но дело в том, что, как справедливо указывал Йохан Хейзинга, люди в те времена вообще по накалу, интенсивности страстей очень серьезно отличались от нас.
«Как правило, нам трудно представить чрезвычайную душевную возбудимость человека Средневековья, его безудержность и необузданность. Если обращаться лишь к официальным документам, т. е. к наиболее достоверным историческим источникам, чем такие документы по праву являются, этот отрезок истории Средневековья может предстать в виде картины, которая не будет существенно отличаться от описаний политики министров и дипломатов XVIII столетия. Но в такой картине будет недоставать одного важного элемента: пронзительных оттенков тех могучих страстей, которые обуревали в равной степени и государей, и их подданных. Без сомнения, тот или иной элемент страсти присущ и современной политике, но, за исключением периодов переворотов и гражданских войн, непосредственные проявления страсти встречают ныне гораздо больше препятствий: сложный механизм общественной жизни сотнями способов удерживает страсть в жестких границах. В XV в. внезапные эффекты вторгаются в политические события в таких масштабах, что польза и расчет то и дело отодвигаются в сторону», – пишет он.
Иными словами, в те времена и то, что святой Августин называл либидо доминанди (подробно о нем позднее), а Ницше позже назовет волей к власти, и просто либидо были куда мощнее.
Вот что Хейзинга говорит как раз о том периоде, когда жил и лютовал Дракула: «Когда мир был на пять веков моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдания и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка. <…> Из-за постоянных контрастов, пестроты форм всего, что затрагивало ум и чувства, каждодневная жизнь возбуждала и разжигала страсти, проявлявшиеся то в неожиданных взрывах грубой необузданности и зверской жестокости, то в порывах душевной отзывчивости, в переменчивой атмосфере которых протекала жизнь средневекового города». Можно ли списать зверства Влада Цепеша вот на эти психологические особенности времени? В том-то и дело, что в его случае (и, похоже, именно это шокировало современников) все ужасы им творились абсолютно хладнокровно. Черный юмор, которым он сопровождал эти действия, – одно из свидетельств тому. Возможно, это были рациональные расчетливые решения, призванные достичь определенного (и ужасающего) эффекта? Такой фактор имел место, как мы увидим позже, но лишь в отдельных случаях, и он был сопутствующим. Целеполагание было иным. Его мы, собственно, и стремимся определить в ходе нашего расследования.
Принцы-заложники
Мирча Старый, дед Влада Цепеша, был для османов грозным врагом. Мягкосердечием он не отличался. Однако ничего похожего на патологии внука за ним не водилось. Ему удалось дважды нанести поражение войскам султана Баязида I Молниеносного. Впрочем, стоит заметить, что в них на тот момент уже сражались отнюдь не только турки. Незадолго до того потерпевшие поражение на Косовом поле сербы пополнили армию захватчиков. И именно в бою с воинами Мирчи Старого пал герой сербского эпоса Королевич Марко.
Тем не менее перевес сил был слишком велик. Османы вошли в Валахию и посадили на престол брата Мирчи – Влада. Но изгнанный господарь обратился за помощью к императору, и Сигизмунд отправил на выручку войско, которое и вернуло Мирче власть. И вскоре тому пришлось возвращать долг, отправив своих воинов в крестовый поход, организованный против османов папой Бонифацием IX и все тем же Сигизмундом.
В крестоносном воинстве, помимо венгров, было немало воинов из Западной Европы. Например, легендарный рыцарь, будущий маршал Бусико и сам будущий герцог Бургундии Жан Бесстрашный. Крупное соединение было сформировано рыцарями госпитальерами. Присутствовали отряды из Англии, Германии, Чехии. И на примере этого похода очевидна несостоятельность расхожих утверждений, что, мол, католикам не было дела до судьбы Константинополя, которому угрожали османы.
Битва у стен крепости Никополь на Дунае, состоявшаяся 25 сентября 1396 года, началась успехом ударной группировки немецко-французских рыцарей, погнавших турецкую пехоту, но та вывела их под удар свежих отрядов конницы султана Баязида. Кто-то из европейцев бросился бежать. Но значительная часть рыцарей, во главе с самым пожилым (55 лет) в этом походе витязем, адмиралом Жаном де Вьеном осталась, чтобы принять смерть. Жан Бесстрашный чудом не был убит, однако оказался в плену. На помощь погибающим рыцарям ринулся резерв – венгерская конница короля Сигизмунда.
И тут во фланг ей ударили сербы Стефана Лазаревича, что характерно, сына геройски павшего на Косовом поле князя Лазаря. По мнению ряда исследователей, этот удар и решил исход битвы, завершившейся полным разгромом европейских рыцарей. Большинство пленных османы обезглавили. Лишь триста самых знатных они позже отпустили за внушительный выкуп.
Император Сигизмунд от врага ускользнул, но войско было полностью потеряно, и шанс в ближайшие годы повторить поход против все более усиливающихся османов был утрачен.
Болгария по итогам катастрофы полностью попала под власть турок. Мирче пришлось поступиться частью владений. Однако от вторжения Валахию спасло совершенно нежданное – в 1402 году султан Баязид был разгромлен «железным хромцом» Тимуром (Тамерланом). Это поражение стало для османов не только военной неудачей, но и позором. Баязид, согласно легенде, окончил свои дни в железной клетке, куда велел его посадить беспощадный победитель. А вдобавок он захватил еще и жену султана (дочь все того же Лазаря и сестру Стефана Лазаревича) и сделал своей наложницей. С тех пор и вплоть до романтической истории Сулеймана и Роксоланы, по легенде, султаны официально не женились, чтобы не допустить ни при каком развитии событий подобного бесчестья.
Мирча попытался вмешаться в борьбу, которая развернулась в Османской империи между наследниками Баязида. И поддержал Мусу, который взял под контроль Румелию – европейские владения турок. Но валашский господарь сделал неудачную ставку – победил другой