Удивительное хладнокровие! Не скажу – зверское жестокосердие, потому что генерал Бениингсен во всю свою службу был известен как человек самый добродушный и кроткий. Когда он командовал армией, то всякий раз, когда ему подносили подписывать смертный приговор какому-нибудь мародеру, пойманному на грабеже, он исполнял это как тяжкий долг, с горем, с отвращением и делая себе насилие. Кто изъяснит такие несообразные странности и противоречия человеческого сердца! Пален пришел на место действия, когда уже все было кончено. Или он гнушался преступлением и даже не хотел быть свидетелем его, или, как иные думали, он действовал двулично: если бы заговор не увенчался успехом, он явился бы к императору на помощь, как верный его слуга и спаситель.
Но что делала тогда дворцовая стража? Караульные на нижней гауптвахте и часовые Семеновского полка во все это время оставались в бездействии, как бы ничего не видя и не слыша. Ни один человек не тронулся на защиту погибавшего царя, хотя все догадывались, что для него настал последний час. Караульный капитан был из «гатчинских» и из самых плохих, не вспомню теперь его имени. Один из офицеров, ему подчиненных, прапорщик Полторацкий, был в числе заговорщиков и, предуведомленный о том, что будет происходить в замке, вместе с товарищем своим арестовал своего начальника и принял начальство над караулом. Во внутреннем карауле Преображенского лейб-баталиона стоял тогда поручик Марин. Услыша, что в замке происходит что-то необыкновенное, старые гренадеры, подозревая, что царю угрожает опасность, громко выражали свое подозрение и волновались. Одна минута – и Павел мог быть спасен ими. Но Марин не потерял присутствия духа, громко скомандовал: смирно! От ночи и во все время, как заговорщики управлялись с Павлом, продержал своих гренадер под ружьем неподвижными, и ни один не смел пошевелиться! Таково было действие русской дисциплины на тогдашних солдат: в фрунте они становились машинами.
Великий князь Александр Павлович жил тогда в Михайловском замке с великой княгинею. Он в эту ночь не ложился спать и не раздевался; при нем находились генерал Уваров и адъютант его, князь Волконский. Когда все кончилось и он узнал страшную истину, скорбь его была невыразима и доходила до отчаяния. Воспоминание об этой страшной ночи преследовало его всю жизнь и отравляло его тайною грустью. Он был добр и чувствителен, властолюбие не могло заглушить в его сердце жгучих упреков совести даже и в самое счастливое и главное время его царствования, после Отечественной войны. Александр всею ненавистию возненавидел графа Палена, который воспользовался его неопытностию и уверил его в возможности низвести отца его с трона, не отняв у него жизни.
Великий князь Константин Павлович не знал о заговоре и мог оплакивать несчастного отца с покойною безупречною совестию.
Императрица Мария Феодоровна поражена была бедственною кончиною супруга, оплакивала его, но и в ее сердце зашевелилось желание царствовать. Она вспомнила, что Екатерина царствовала без права, и, может быть, рассчитывала на нежную привязанность сына и надеялась, что он уступит ей трон. Приближенные к ней рассказывали, что, несмотря на непритворную печаль, у ней вырывались слова: «Ich will regieren!» [320]
Новый император со всем двором на рассвете переехал из Михайловского замка в Зимний дворец. Все гвардейские и армейские полки тотчас присягнули ему. Статс-секретарь Трощинский написал манифест о восшествии на престол Александра I. Этот акт возбудил восторг в дворянстве обещанием нового самодержца – царствовать по духу и сердцу великой бабки своей.
Михайловский замок представлял грустное и отвратительное зрелище: труп Павла, избитого, окровавленного, с проломленной головой, одели в мундир, какою-то мастикой замазали израненное лицо и, чтобы скрыть глубокую головную рану, надели на него шляпу и, не бальзамируя его, как это всегда водится с особами императорской фамилии, положили на великолепное ложе.
Рано стали съезжаться в замок придворные, архиереи и проч. Приехал и убитый горестью Александр к панихиде. Посреди множества собравшихся царедворцев нагло расхаживали заговорщики и убийцы Павла. Они, не спавшие ночь, полупьяные, растрепанные, как бы гордясь преступлением своим, мечтали, что будут царствовать с Александром. Порядочные люди в России, не одобряя средство, которым они избавились от тирании Павла, радовались его падению. Историограф Карамзин говорит, что весть об этом событии была в целом государстве вестию искупления: в домах, на улицах люди плакали, обнимали друг друга, как в день Светлого Воскресения.
Этот восторг изъявило, однако, одно дворянство, прочие сословия приняли эту весть довольно равнодушно.
Примечания
Н. И. Панин
Всеподданнейшее предъявление слабого понятия и мнения о воспитании его императорского высочества государя великого князя Павла Петровича
Образование и воспитание великого князя Павла Петровича в 1760–1773 гг. осуществлялось под руководством графа Никиты Ивановича Панина (1718–1783), одного из образованнейших людей своего времени. Его карьера началась в привилегированном Конногвардейском полку, участвовавшем в дворцовом перевороте 1741 г. и поддержавшем Елизавету Петровну. С 1747 г. Н. И. Панин служил на дипломатическом поприще – послом в Скандинавских странах. В 1760 г. он был назначен воспитателем Павла Петровича. Тогда же Панин разработал и представил императрице Елизавете Петровне план подготовки будущего наследника престола. Эта рукопись, написанная на золотообрезной бумаге, в начале XIX в. оказалась в бумагах издателя «Северной пчелы» Ф. В. Булгарина, который собирался ее опубликовать, но не получил разрешения III Отделения. В 1871 г. рукопись была передана Т. А. Сосновским редакции журнала «Русская старина» и спустя десять лет увидела свет с примечанием: «Сообщ<ено> из бумаг В. Ф. и Б. Ф. Булгариных в 1871 г.». Подробнее о программе Н. И. Панина можно прочитать во вступительной статье.
Выдержки из записки Н. И. Панина публикуются по изд.: Всеподданнейшее предъявление слабого понятия и мнения о воспитании его императорского высочества государя великого князя Павла Петровича: Записка графа Н. И. Панина. 1760 г. // Русская старина. 1882. Т. 36, вып. 11. С. 315–320.
1 Речь идет о Курляндии и Эстляндии, вошедших в состав Российской империи