Минут 5 и много 6 усердного трения головы моей костюмером привело меня в такое состояние, что я испугался, полагал, что мне приключилась какая-либо немощь: глаза мои видели комнату, всех и всё в ней находившееся вертящимися. Миллионы искр летали во всем пространстве, слезы текли из глаз ручьем. Я попросил дежурного вахмистра остановить на несколько минут действие г<осподина> костюмера, дать отдых несчастной голове моей. Просьба моя была уважена, и г<осподин> профессор оболванения голов по форме благоволил объявить вахтмейстеру, что сухой проделки на голове довольно, теперь только надобно смочить да засушить; я вздрогнул, услышав приговор костюмера о голове моей. Начинается мокрая операция. Чтобы не вымочить на мне белья, меня, вместо пудроманта [135], окутали рогожным кулем; костюмер стал против меня ровно в разрезе на две половины лица и, набрав в рот артельного квасу, начал из уст своих, как из пожарной трубы, опрыскивать черепоздание мое; едва он увлажил по шву головы, другой костюмер начал обильно сыпать пуховкою [136] на голову муку во всех направлениях; по окончании сей операции прочесали мне волосы гребнем и приказали сидеть смирно, не ворочать головы, дать время образоваться на голове клестер-коре [137]; сзади в волоса привязали мне железный, длиною 8 вершков, прут для образования косы по форме, букли приделали мне войлочные, огромной натуры, посредством согнутой дугою проволоки, которая огибала череп головы и, опираясь на нем, держала войлочные фалконеты с обеих сторон, на высоте половины уха. К 9 часам утра составившаяся из муки кора затвердела на черепе головы моей как изверженная лава волкана, и я под сим покровом мог безущербно выстоять под дождем, снегом несколько часов как мраморная статуя, поставленная в саду. Принялись за облачение тела моего и украсили меня не яко невесту, но яко чучело, поставляемое в огородах для пугания ворон. Увидав себя в зеркале, я не мог понять, для чего преобразовали меня из вида человеческого в уродливый вид огородного чучелы.
В 11 часов утра стоял приготовленный караул пред дворцом, это тогда называли «вахтпарад». По вступлении нового караула в Зимний дворец пред окончанием вахтпарада, когда царю ничего не оставалось делать и его величество ожидал караульный капитан с лентою, чтобы его величество благоволил завязать свернутое знамя, подбежал ко мне ужасный Аракчеев, который тогда всем по военной части распоряжал и командовал, и сказал: «ступай за мной, ракалия [138], являться к государю».
Я пошел.
Шагов пять не доходя до царя, Аракчеев дал мне знак являться. Я остановился и во все горло, сколько было духа, проговорил: «к вашему императорскому величеству от конного л<ейб>–гв<ардии> полка на ординарцы прислан».
Всемилостивейший государь, в знак высочайшей милости, благоволил улыбнуться и, подойдя ко мне, изволил начать речь ко мне:
– Вы, сударь, из которой губернии дворянин?
– Из Московской, ваше величество, – отвечал я.
– Ваша, сударь, фамилия?
– Тургенев, ваше величество.
– Я знал артиллерии генерал-лейтенанта Тургенева, что он вам?
– Дед, ваше величество.
– Хорошо, сударь, так мы знакомые люди, – и, подойдя ко мне еще ближе, потрепав меня по плечу, изволил сказать: Эта одежда и Богу угодна, и вам хороша.
Я был уже одет по новой, т. е. по гатчинской, форме.
Плац-адъютант провел меня в предкабинетную комнату и сказал: «Будь здесь безотлучно». Брадобрей царский, Иван Павлович Кутайсов, царство ему небесное, подошел сам ко мне и начал мне преподавать правила, как я должен исполнять мою должность.
– Вот, ты видишь, у тебя над головою сонет [139], как скоро государь дернет снурок, сонет зазвенит, ты ту же минуту ступай в кабинет, да смотри – живее, не робей, по форме, да не опускай глаз вниз; когда государь тебе будет что повелевать, смотри во все глаза на его величество; никого к царю не пускай, а укажи на меня, чтобы я предварительно доложил; когда тебе идти обедать, я скажу.
Вскоре после сего наставления Ив<ан> Пав<лович> Кутайсов вышел из кабинета царского и сказал мне:
– Император сейчас изволит ехать верхом, ты поедешь за ним, ступай скорее, чтобы твоя лошадь была готова.
Я только что успел приготовить лошадь свою, как государь сходил уже с лестницы под большими средними воротами въезда на большой двор; Фрипон, верный слуга и товарищ во всех походах, сражениях и атаках в окружности Гатчины и Павловска, стоял у крыльца как вытесанный из мрамора. Его величество изволил осмотреть мундштук, заложил цепочку и с соблюдением правил экитационного искусства [140] ступил ногою в стремя и взобрался на коня. Мне было приказано ехать с правой стороны, в расстоянии, чтобы голова моей лошади равнялась с бедром коня царского; с левой стороны в таком же порядке ехал камер-гусар. Свиту составляли генерал-адъютанты, флигель-адъютанты и военный губернатор Архаров: толстое туловище с огромнейшим пузом, как турецкий барабан, и на рыжем иноходце, – карикатурнее ничего быть не может этой фигуры.
Государь, по выезде из ворот, изволил шествовать по прямой дирекции в Луговую-Миллионную улицу, потом по Невскому проспекту до Казанского собора. Переехав мост, поворотил налево, [поехал] по берегу Екатерининского канала и прибыл на Царицын луг; здесь изволил подъехать к Оперному дому {большой деревянный театр, на котором представляли оперу итальянскую}, объехал три раза вокруг и, остановясь пред входом {обычным}, охрипло-сиповатым голосом закричал:
– Николай Петрович! {военный губерн<атор> Архаров}.
Архаров подъехал к царю; его величество, указав на театр, соизволил повелеть Архарову, «чтобы его {театра}, сударь, не было!»
Пихнул по своей привычке Фрипона, наградив по голове палкою; чудесное животное был Фрипон: получив удар по голове, конь ухом не пошевелил. Павел Петрович толкнул Фрипона в левый бок шпорою и курц-галопом благополучно прибыл в Зимний дворец; сойдя с коня и дав Фрипону, верному коню, несколько кусков сахару, изволил шествовать в свой кабинет, а я – к дверям кабинета, стоять под сонетом.
Чрез четверть часа щелкнул ключ в замке дверей, и из боковой двери вышел Ив<ан> Пав<лович> Кутайсов и сказал мне: «ступай скорей за кавалерский стол, ешь досыта, да не мешкай, опять становись под сонет!»
Под сонетом стоял до 5 часов без тревоги, но не без скуки, один, истопника даже не было.
Вдруг над головою у меня задребезжал сонет; я в ту же минуту вошел в кабинет к его величеству. Государь изволил стоять подле литавр конно-гвардейских, поставленных пред штандартами; изволил сказать мне:
– Подойди сюда.