В сие время государь переехал в новопостроенный Михайловский дворец. Граф Кушелев выздоровел. Я сдал ему мои доклады и отправился благополучно домой, радуясь, что могу от беспокойства и страха отдохнуть. Но сие спокойствие мое скоро и внезапно было прервано. Чрез несколько дней, ночью, у дверей моей спальни слышу я стук. Я проснулся и кричу: кто там? Человек мой отвечает мне: «За вами прислан фельдъегерь. Извольте скорее вставать!» Я вскочил с ужасом, разбудил жену и говорю ей: «Прости! меня зовут, и в эту пору! Какая-нибудь беда случилась со мною! Прости! может быть, я не возвращусь». Не имея ни о чем случившемся ни малейшего понятия, я не мог себе иного представить, как то, что на меня, по всему видимому оклеветанного уже у Павла, взведена какая-нибудь новая клевета. Присылка за мною в такой поздний час ночи погружала меня в неизвестное и тем более страшное ожидание. В сих мыслях со свечою в руке отворяю я двери и вижу не фельдъегеря, а морского ундер-офицера. Это несколько меня успокоило, однакож не уменьшило моего удивления. «Зачем ты? кто тебя прислал?» – спросил я с поспешностию. Он отвечает: «Государь скончался. Приказано съезжаться в Адмиралтейскую коллегию для присяги новому государю». «Как! что ты говоришь?» – подхватил я с великим изумлением; но более продолжать не мог и только примолвил: «Скажи, тотчас буду». Я не могу объяснить чувств, какие внезапная весть сия произвела во мне. Едва мог слышанному поверить; недоумевал, каким образом это случилось, и признаюсь, что хотя, с одной стороны, благодарность за благодеяния его ко мне и рождала в сердце моем печаль и сожаление, но с другой – освобождение от беспрестанного страха, в каком я и почти всякий находился, смешивало печаль сию с некоторою невольною радостью. Одевшись как можно скорее, поскакал я в Адмиралтейство. После присяги поехал во дворец, где почти все находившиеся при покойном государе чиновники обнимались между собою и целовались, словно как бы поздравляли друг друга с каким-либо торжественным приключением. Нет надобности описывать обстоятельств сего происшествия: оне всякому известны. Несчастный монарх сей, отвратясь от мудрого и благополучного царствования великой матери своей, пошел по следам отца своего и окончил дни свои таковою же, как он, смертью. Обе сии перемены царствований произошли без всякого смятения, без всяких кровопролитных состязаний и последовавших из того казней или заточений. Конец жизни Павловой, равно как и Петра Третьего, не был никем или весьма немногими оплакиваем. Погребение его отнюдь не походило на погребение князя Суворова: там видел я множество печальных и плачущих лиц; а здесь, идучи за гробом от Михайловского дворца, через Тучков мост, до крепости, из многих тысяч зрителей во всю дорогу не видал я никого, кто бы проливал слезы. Казалось, все смотрели как бы на некое скорее увеселительное, нежели плачевное зрелище: до такой степени все чувствовали тягость его правительства! Павел истребил Екатеринин манифест о низвержении отца его с престола3; что ж касается до подобного же с ним самим приключения, то хотя и ничего о том не было сказано, однакож происшествие сие столько же могло быть утаено от общего сведения, сколько солнце или луна – от общего зрения. Удивительно, что заговор сей, требовавший согласия стольких разного звания людей, мог долгое время сохраниться в таком глубоком таинстве, что я, обращавшийся в кругу их, не имел (благодарю Бога!) ни малейшего о том понятия, ниже подозрения. Сказывают, что накануне того дня Кутайцов от безыменного получил письмо, извещавшее его о сем умысле; но он, будучи чем-то озабочен, не успел распечатать его и прочитать. Приступ к Михайловскому дворцу мог также заблаговременно открыться криком ворон, сидевших в великом множестве на вершинах дерев Летнего сада, и которые во время ночной тишины, испуганные шорохом идущих по нем войск, все вдруг взлетели и заграяли. Если бы Павел услышал необычайный крик сей, то, может быть, вороны точно бы так же спасли его, как некогда гуси спасли Рим4. Но рок судил ему умереть!
Разговоры императора Павла I с Тадеушем Косцюшко в Петербурге [162]
На другой день по вступлении на престол император Павел позвал придворного доктора Гарика и спрашивал о положении и о здоровье заключенного Тадеуша Косцюшко, а затем отдал приказание, чтобы узник ни в чем не имел недостатка. Это сделало всех очень предупредительными к заключенному. Англичанин Гарик всегда оставался другом Косцюшко.
На третий день император выехал с обычною свитою и вышел из экипажа у самого места заключения. Бой барабанов и бряцанье оружия при отдаче чести несколько удивили Косцюшко.
Вошел Павел I.
– Я пришел, любезный генерал, – сказал император, – чтобы вернуть вам свободу.
Обрадованный Косцюшко поклонился. О смерти Екатерины он знал от Гарика.
– Разве вы не узнаете меня? – спросил Павел.
– В особе Павла я узнаю императора, а в возвращении им мне свободы – персону для меня даже еще [более] высшую…
– Я всегда соболезновал о вашей участи, но в царствование моей матери не мог ничем вам помочь. Ныне же я счел первейшею своею обязанностью предоставить вам свободу. Вы свободны!
– Всепресветлейший государь! Я никогда не скорбел над собственною участью, но не перестану скорбеть над участью моей отчизны, – сказал Косцюшко, поклонившись.
– Забудьте об отчизне. Ее постигла судьба многих других государств, о которых осталась память только в истории. История навеки сохранит об вас прекрасное воспоминание.
– О, я предпочитал бы быть забытым, лишь бы моя отчизна была свободна! Действительно, пало много государств, но падение Польши не имеет для себя ничего подобного в истории.
– Почему, любезный генерал? Ведь государства греческое и римское были же разделены?
– Правда, государь, но они были покорены оружием и утратили свободу раньше, чем существование. Между тем Польша пала в то время, когда достигла желаемой свободы и когда проявила наивысшую степень энергии и патриотизма. Те государства, если бы довольствовались собственною территориею, если бы честолюбие их ограничивалось жаждою блеска и могущества, которое зависит от доброкачественности внутреннего управления и если бы они желали оставаться спокойными настолько, насколько Польша испокон века к этому стремилась, скажу