[Б. М. Федоров]
Бабушка покойной жены моей… Ирина Логиновна Богаевская, супруга бывшего обер-секретаря Правительствующего сената и известного в свое время литератора, Ивана Ивановича Богаевского, в самой старости своей (в 1830 году) сохраняла еще следы необыкновенной красоты, а в первые годы замужества, по отзыву ее современников, могла считаться одною из первых красавиц в столице.
Однажды, в царствование императора Павла, она ехала в карете навестить свою опасно больную приятельницу, Полуектову, и на дороге неожиданно встретила государя, ехавшего в сопровождении Кутайсова. По установленному в то время обычаю едущие в каретах должны были останавливаться при встрече императора. Слуга, стоящий позади кареты, должен был немедленно соскочить с запяток и отпереть дверцу кареты, и кто бы ни ехал в ней, и какое бы ни было время, должен был выйти из кареты и, сбросив с себя верхнюю одежду, спуститься на подножку для поклона его величеству. Дамы не были освобождены от этого, и молодая Богаевская должна была подчиниться уставу. Государь остановился, внимательно посмотрел на нее и с особенною благосклонностию отвечал на поклон ее. Отъехав несколько шагов, он послал Кутайсова осведомиться о фамилии повстречавшейся дамы и о месте ее жительства. Кутайсов стремительно подскакал к стеклу кареты, снова остановил ее, и испуганная Богаевская в замешательстве на вопрос его промолвила фамилию приятельницы, к которой она ехала, а на вопрос о жительстве назвавшись ее именем, указала и дом ее. Заметив испуг молодой дамы, Кутайсов доложил и об этом государю, а Богаевская, отложив посещение больной приятельницы, отправилась прямо домой и рассказала о всем мужу.
На другой же день по повелению государя Кутайсов отправлен был узнать о здоровье Полуектовой. Каково же было удивление его, когда ему отвечали, что она скончалась. Это известие еще более изумило и огорчило государя, и Кутайсов должен был несколько раз повторять ему, что он сам видел в доме печальные приготовления и что покойная неузнаваема. Это навело императора на размышления о превратности человеческой жизни и странной игре случая. К счастию, что торопливый Кутайсов при осведомлении не пускался в дальние расспросы, которые легко бы привели к разгадке неожиданного случая. Между тем Богаевские, узнав о смерти их приятельницы и встревоженные ответом на осведомление государя, распорядились закрыть ставни своего дома и решились немедленно отправиться в свою деревню, где прожили два летние месяца, а возвратясь в город, Богаевская еще три месяца никуда не выезжала из дома, опасаясь последствий своей встречи, и остерегалась встретиться снова с высоким ценителем красоты.
Рассказы старого пажа о времени Павла i, записанные сыном пажа
[А. К. Бошняк]
Покойный отец мой – Константин Карлович Бошняк – принадлежал к небогатой дворянской семье, родоначальник которой выехал в Россию при Петре Великом. Подобно множеству фамилий, предстояло и нашему роду, в среде которого не было ни богатых, ни сколько-нибудь знатных людей, пребывать в совершенной неизвестности и вести ту же крайне скромную жизнь, которую ведем мы, последние потомки и без того неважного, хотя сравнительно с нашими предками – все-таки захудалого рода. Тем не менее обстоятельства сложились так, что многие представители нашей негромкой фамилии принимали некоторое, и отчасти довольно видное, участие в событиях русской истории последнего времени. <..> Дед мой, воспитанный на счет [164] известного Бирона в Митавской гимназии, Карл Иванович Бошняк, русский и православный, хотя и носивший немецкое имя по семейным, ни для кого из посторонних не интересным обстоятельствам, – был в числе кавалеров, сопровождавших в Данию Брауншвейгскую фамилию1. Связи, им сделанные в это путешествие, и родство с некоторыми курляндскими родами, получившими силу и значение при дворе императора Павла, помогли ему по прибытии в Петербург, куда он, почти совсем разорившись, приехал искать службы, – поместить двух сыновей (из них один был мой отец), несмотря на свой небольшой чин, в Пажеский корпус.
<..> В памяти моей остались некоторые рассказы из того времени, особенно об ужине в Михайловском замке в вечер, предшествовавший воцарению императора Александра!.<..>
В ту пору в Пажеском корпусе воспитывалось гораздо менее ста человек, и самый корпус помещался в Миллионной улице в каком-то неказистом казенном или частном помещении. У пажей были свои дядьки из крепостных людей, которые им прислуживали, мыли малолетних господ своих в бане, чистили им платье и т. и. Ученье в корпусе шло плохо; военные науки и математику в самом скромном объеме преподавал К. Ф. Клингенберг (бывший потом директором Павловского кадетского корпуса), прочие преподаватели были еще того менее замечательны, и если обращалось в научном отношении какое-нибудь внимание – так это на изучение иностранных языков, в особенности французского, которым покойный отец мой владел в совершенстве. Главнейшим делом и обязанностью пажей было – прислуживать во дворце императорской фамилии и ее гостям, особенно за вечерним столом.
Для этого пажи разделялись на очереди, и те, на долю которых выпадала подобная честь, освобождались в тот день от классных занятий, взамен чего они отправлялись в отдельную комнату, где ожидал их парикмахер. С помощью плохой помады и муки они выходили оттуда напудренными, с туго заплетенными косичками, в которые вплеталась тонкая проволока, и с особенной прической висков, носившей название ailes du pigeon [165]. Затем мальчиков, не смевших пошевельнуться, чтобы не испортить мудреного головного убора, облекали в французские кафтаны и в шелковые чулки и в этом виде сажали без шляп в глухую придворную карету, доставлявшую их во дворец. Там, в столовом зале, украшенном картинами батальной живописи и довольно слабо освещенном канделябрами с восковыми свечами, был уже накрыт ужин.
Несмотря на известную всем воздержность в пище императора Павла, стол убирался великолепно и в особенности изобиловал десертом. Пажи становились около него, впереди придворных лакеев, и в руки каждому из них давали по тяжелой серебряной тарелке, обвернутой в салфетку, а для того, чтобы они знали, каким образом держать ее и подавать на стол, делались в корпусе предварительные репетиции.
Ровно в девять часов вечера двери из внутренних апартаментов растворялись, и император в сопровождении императрицы, наследника престола и прочих лиц императорской фамилии с их воспитателями, графом Строгановым и княгиней Ливен, вступал в зал. Он шел обыкновенно впереди всех под руку с императрицей, и только однажды, когда в Петербург приехал шведский король, уступил это первенство своему гостю, следуя непосредственно позади его. Грозно кругом оглядываясь и фыркая во все стороны, он отрывистым движением снимал с рук краги, которые вместе с шляпой принимал от него дежурный камер-паж. Император садился за стол, имея по правую руку свою августейшую супругу, а по левую