Мы все вернулись домой, получив строгое приказание не оставлять своих казарм, и вскоре за тем нам были представлены новые пришлецы из гатчинского гарнизона. Что за офицеры! Какие странные лица! Какие манеры! И как странно они говорили! Все они были малороссы. Легко представить себе впечатление, произведенное всем этим на общество, состоящее из ста тридцати двух офицеров, принадлежащих к лучшему русскому дворянству. Все новые порядки и новые мундиры подверглись свободному разбору и почти всеобщему осуждению. Но мы вскоре убедились, что о каждом слове, произнесенном нами, доносилось куда следует. Какая перемена для полка, который до тех пор славился своим высоким тоном, согласием и единодушием!
Нам было предписано обмундироваться как можно скорее согласно новым предписаниям. Вице-мундир был квакерского покроя [178], из сукна кирпичного цвета. Я имел счастие достать довольно этого сукна, чтобы сшить себе вице-мундир, и на другое утро явился в своей новой амуниции, передразнивая гатчинцев a s'y meprendre [179], вследствие чего майор немедленно назначил меня на этот день на караул. Будучи, как я уже сказал, порядочно знаком с прусскою выправкою, я усвоил себе с большою легкостию первые уроки наших гатчинских наставников, а в одиннадцать часов на параде так отличился, что император подъехал ко мне, чтобы меня похвалить, и, проходя взад и вперед мимо моего караула во дворце в течение этого дня, он каждый раз останавливался, чтобы заговорить со мною.
Никогда не забуду я этого дня и ночи, проведенных мною на карауле во дворце. Что за суета происходила в нем! Что за беготня вверх и вниз, взад и вперед! Какие странные костюмы! Какие противоречащие слухи! Императорское семейство то входило в комнату, в которой лежало тело Екатерины, то выходило из нее. Одни плакали и рыдали о понесенной потере; другие самонадеянно улыбались в надежде на хорошие места. Я должен, однако же, сознаться, что число последних было мало и что они старались скрывать тайные свои мысли, не возбуждавшие ни малейшего сочувствия в большинстве тех, с которыми они приходили в соприкосновение. Говорили, что император еще занят с графом Безбородком разбором и уничтожением бумаг; также что послали нарочного за графом Алексеем Орловым; и что когда будет обнародован церемониал погребения императрицы Екатерины, будет велено выкопать тело Петра III, лежащее в Невской лавре, перевезти его во дворец и поставить его рядом с телом императрицы.
Для того чтобы понять побуждения, внушившие Павлу такое распоряжение, следует припомнить, что Петр III намеревался, для того чтобы вступить в брак с графинею Воронцовою, развестись с императрицею Екатериною и вследствие того заключить и мать и сына в Шлиссельбург на всю жизнь. С этою целию был уже составлен манифест, и лишь накануне его обнародования и ареста Екатерины и ее сына начался переворот. Следствием этого события было, как припомнят, то, что Екатерина была провозглашена царствующею императрицею и что Петр III гласно отрекся от престола, о чем подписал формальный документ. Затем он удалился в Ропшу, где и умер по прошествии шести дней, как говорят некоторые, от кровотечения. Его тело было со всем парадом выставлено для публики в течение шести дней, но так как он отказался от престола и уже не был царствующим императором в минуту своей смерти, то и был похоронен в Невском, а не в крепостном соборе, в котором находится усыпальница императоров.
Все эти события засвидетельствованы документами, хранящимися в архиве, и были хорошо известны многим лицам, тогда еще живым, которые были их очевидцами; и император Павел счел полезным, чтобы остатки его отца были перенесены из Невской лавры в крепостной собор, и так как граф Алексей Орлов был одним из главных деятелей в событии, возведшем на престол Екатерину, то ему велено было приехать в Петербург для участия в погребальном шествии.
По способу, которым Павел обошелся с графом Алексеем Орловым и говорил с ним несколько раз во время похорон (чему я сам был очевидцем), я убежден в том, что Павел не считал его лично виновником гибели Петра III, хотя он, конечно, смотрел на него как на одного из главных еще живых деятелей переворота, возведшего на престол Екатерину и спасшего как ее, так и самого Павла от пожизненного заключения в Шлиссельбурге, где до сих пор можно видеть жилище, для них приготовленное.
…Наши офицеры, однако же, не были расположены терпеть подобное обращение и в несколько недель шестьдесят или семьдесят из них оставили полк, что чрезвычайно ускорило кинопроизводство, а так как я имел счастие попасть под арест лишь раз, и то в обществе девяти других полковников, после маневров в 1799 году, то я не только остался в полку, но и вскоре значительно повысился.
Сказавши теперь достаточно о предосудительной и смешной стороне тогдашней правительственной системы, я должен упомянуть и о некоторых из похвальных мер, принятых тогда для благоденствия народа. Несколько дней по восшествии Павла на престол во дворце было устроено обширное окно, в которое всякий и всякая могли бросать свои прошения на имя императора. Это окно было в нижнем этаже под одним из коридоров дворца, и император сам хранил у себя ключ от той комнаты и никогда не упускал отправляться в нее каждое утро в семь часов собирать прошения, собственноручно их помечал и затем прочитывал их или заставлял одного из своих статс-секретарей прочитывать их себе вслух. Его ответы или решения на эти прошения всегда были либо написаны, либо подписаны им, и затем сообщены печатно просителю посредством газет, и это без замедления. Иногда просителю предписывалось обратиться в какое-либо ведомство или судебное место и затем известить его величество о результате этого обращения.
Этим путем обнаружились многие вопиющие несправедливости, и в таких случаях Павел был непреклонен: никакие личные или сословные соображения не могли избавить виновного от наказания; остается только сожалеть, что его величество иногда действовал слишком стремительно и не предоставлял наказания самим законам, которые наказали бы виновного