«Дому Твоему подобает святыня Господня в долготу дней». Из этой фразы составлена была потом анаграмма…
В одной из дворцовых кладовых валялась в полном забвении тяжелая статуя Петра Великого. Павел Петрович велел ее поставить перед новым своим дворцом и, пародируя чудную надпись Petro Primo Catarina Secunda [201], приказал на пьедестале написать золотыми буквами: «Прадеду правнук». Кстати о зданиях: здесь место упомянуть о том, как окончен был Исакиевский собор.
Унижая все содеянное или начатое матерью, Павел захотел разом окончить эту постройку. Собор был весь из мрамора; но чтобы скорее привести его к концу, верхнюю часть достроили кирпичом. Церковь освятили, и она оставалась до последних годов царствования Александра Павловича в обезображенном своем виде. Мраморные глыбы и колонны заготовлены были при Екатерине для окончания храма; но Павел Петрович, вечно спешивший и нуждавшийся в мраморах для Михайловского замка, приказал перевезти их к новому дворцу ночью, дабы не возмутить народ, которому подобное обирание храма Божия могло показаться святотатством. При виде обезображенной церкви какой-то сорвиголова приклеил к дверям нижеследующее двустишие:
Сей храм двум царствиям приличный:
Низ мраморный, а верх кирпичный.
В то время говорили, что несчастный сочинитель горько искупил свой стихотворческий порыв. Павел I зачал стройку Казанского собора; план составил русский архитектор Воронихин; он же и строил его под руководством обер-камергера графа А. С. Строгонова. Павел и тут спешил, понукая рабочих; однако ему не пришлось достроить собор: он был окончен при Александре Павловиче. Последний однажды говорил отцу про строющийся храм. Павел, как бы предчувствуя, что ему недолго жить, заметил в ответ: «Позвольте мне, ваше высочество, окончить эту постройку». Он не любил старшего сына и не один раз обращался к нему с двусмысленными словами, в которых чувствовалось недоверие. Он употреблял охотно те самые выражения, которых иногда никто не мог понять. Генерал Левашев, бывший впоследствии обер-егермейстером, единственный человек, который во все царствование Павла Петровича ни разу не подвергался немилости, сам мне рассказывал, что когда государь, который любил к нему обращаться, говаривал непонятными намеками, подкрепляя слова свои столь же мало понятными жестами, Левашев отвечал или знаком, или гримасой, как будто все вполне постиг, чем Павел всегда оставался доволен… С Нелидовой он был дружен, еще будучи великим князем. Она была фрейлиной великой княгини, была мала ростом, дурна и черна, но очень умна. Она имела на Павла большое влияние, была лучшим другом великой княгини и, говорят, никогда не забывала чувства долга. По восшествии Павла на престол она пользовалась большим влиянием до тех пор, пока вследствие ссоры с императором не покинула двора и, подобно герцогине Ла-Вальер [202], не удалилась в монастырь. Нелидова, однако, скоро возвратилась ко двору и снова стала пользоваться прежним влиянием, стараясь всячески умерить пылкий нрав императора и останавливая последствия его гнева. Вообще она давала ему отличные советы, которым он, однако, не всегда следовал. По слепому недоброжелательству к памяти матери он решил уничтожить Георгиевский орден. Нелидова написала ему по этому случаю необыкновенно умное и благородное письмо, вследствие которого император изменил свое намерение. Во время коронации в Москве было множество всяких торжеств, праздников и балов. На одном из балов молодая девушка, быть может, по ошибке, а быть может, с намерением подошла к государю и просила его протанцовать с нею польский [203]. Павел был этим крайне польщен. Отец ее, Петр Васильевич Лопухин, и мачеха ее, Екатерина Николаевна, рожденная Шетнева, сейчас же попали в милость. Все семейство получило приглашение переехать в Петербург, где государь осыпал их отличиями и почестями. Петр Васильевич получил княжеское достоинство, супруга его пожалована в статс-дамы, а старшая дочь получила шифр [204]. Государь навещал ее каждое утро и часто бывал у нее и по вечерам. Чтобы отвлечь общее внимание, он заказал себе карету, напоминавшую своим цветом герб князя Лопухина, а для лакеев придумал какую-то малиновую ливрею. Разумеется, посещения эти не были ни для кого тайною; но все совершенно верно предполагали, что в сношениях, столь быстро начавшихся с девушкою, всегда себя отменно державшею, не могло быть ничего предосудительного.
Князь Лопухин долгое время жил в Москве и там имел много связей. Между прочим, он был очень близок с князьями Гавриилом Петровичем Гагариным и Юрием Владимировичем Долгоруковым. Он без труда уговорил их переехать в Петербург, где они были отменно приняты государем и получили видные места. Семейство Долгоруковых занимало дом на Дворцовой набережной, бок об бок с домом, который занимали Лопухины. В стене пробили дверь, чтобы иметь между обоими домами внутреннее сообщение, и таким образом оба дома соединились в один. Я уже давно был знаком с князем и княгинею Долгоруковыми, которые радушно меня принимали, и я у них довольно часто бывал. В это время я уже служил в полку и только что был назначен оруженосцем. Раз вечером я сидел у Долгоруковых в обществе товарищей по полку. Стали смеяться над чином корнета, в котором все мы, тут бывшие, состояли. Более всех потешалась над этим чином Анна Петровна Лопухина, находя самое название корнета смешным. «Вы нас всех задеваете, – заметил я, – мы все здесь корнеты, и мы этим гордимся». – «Как, и вы также? – сказала она, – к чему же послужило вам ваше офицерство со времен Екатерины?» – «Я был тогда ребенком, не находился на действительной службе и поэтому не подвигался вперед». – «Мне очень жаль, что я так глупо пошутила, – сказала она, – извините меня. Я вовсе не желала вас обидеть». Несколько минут спустя я заметил, что она взяла карандаш, написала несколько слов на