Павел I - Коллектив авторов. Страница 78

Матушка и бабушка были в отчаянии от моего отъезда, который совершенно походил на ссылку, тем более что государь отправил со мною фельдъегеря… <..>

Глава IV. Император Павел I и его правление

Сей государь был малого роста и не более 2 аршин 4 вершков [206], чувствуя сие, он всегда вытягивался и при походке никогда не сгибал ног, а поднимая их, как бы маршируя, ставил на каблук, отчего при ходьбе и стучал крепко ногами; волосы имел на голове темно-русые с небольшою проседью; лоб [имел] большой или, лучше, лысину до самого темя, и никогда ее не закрывал волосами и даже не терпел, чтобы кто-либо сие делал. Лицо у него было крупное, но худое, нос имел курносый, кверху вздернутый, от которого до бороды были морщины, глаза большие, серые, чрезвычайно грозные, цвет лица у него был несколько смуглый, голос имел он сиповатый и говорил протяжно, а последние слова всегда вытягивал длинно. Он имел привычку, когда молчал, надувать щеки и вдруг опускать их, раскрывая притом несколько рот, так что, бывало, видны были у него зубы, что особенно часто делывал, когда бывал сердит, а это бывало почти каждый день. Иногда, когда бывал весел, то при перемене на вахтпараде [207] одного места на другое припрыгивал на одной ножке. Мундир носил он темно-зеленый однобортный с двумя рядами пуговиц, с низким воротником красного сукна и эксольбантом [208], шляпу черную, как и ныне, трехугольную без всяких украшений; все это делалось с тем намерением, дабы подделаться к костюму Фридриха II, короля Прусского, которого он уважал, вот почему и написал Державин следующую эпиграмму:

Впрочем, нельзя сказать, чтобы Павел I не имел ума; многие быстрые изречения и письма его доказывают, что он его имел много, но злоба и горячность делали его несносным. – Сей государь, издав банкротский устав и учредив Заемный банк, сделал два дела полезнейшие для своих подданных; первым прекратил он ужасные притеснения бедных заемщиков от бесчеловечных их кредиторов, которые позволяли себе разные ужасающие поступки, сим спасительным законом воспрещенные; вторым он предохранил многие фамилии дворянские от совершенного разорения, а освободя потомство знаменитого Ломоносова из подушного оклада [209], явил в себе покровителя талантов, во славу его империи употребленных. Но три сии превосходные дела свои помрачил он гонением великого Суворова; разорительною для государства раздачею знатных и богатейших имений своим любимцам и служившим при нем, когда он был наследником, офицерам, вовсе не заслуживавшим сих блистательных наград; потом ошибками в политических делах и пагубным для государства невниманием к делам правосудия, от чего вкралось ужаснейшее лихоимство, которого следствия неисчислимы. Наконец, жестокостию, обращенною на все его окружающее, так что никто не смел ему сказать истины, а недостойные его любимцы еще более возбуждали в нем страсти своим двоедушием, лестию и похвалами. Злоба Павла I на военных превышала терпение самых хладнокровных людей; за одно неправильное поднятие ноги, за ошибку в команде, за неправильное держание экспантона (копье, сделанное из железа, на котором изображен был герб империи; сие копье насажено было на 2¹/2-аршинное черное древко, подобно знамени, и сие-то орудие держали офицеры в руках, а полковники и генералы служили с шпагами, как и ныне) наказывалися офицеры и генералы арестом, казематом крепости и выключкою; последние два весьма были жестокие наказания. В первом дурная пища, дурной воздух, сумрачный свет и уединение терзало несчастного… а второе наказание было хотя на чистом воздухе, но подвергшийся оному не мог пробыть на одном месте более 24 часов и не мог нигде иметь постоянного жилища, за чем и наблюдаемо было весьма строго на всем пространстве России; сия-то цыганская жизнь и была причиною впоследствии беспокойств в окрестностях Петербурга, что увидим ниже. Об аресте никто уже и не думал, привыкнув к протяжному и сиповатому крику Павла I: «под арест его!»; сия-то сиповатая поговорка подала мысль Державину начать свою оду на вступление на престол Александра I сими словами:

Все гауптвахты были набиты арестантами, на одной Зимнего дворца в одно время сидели генералы… по сему можно судить уже о меньших чинах. К довершению всех сих ужасов Павел I по внушению своего подозрения и своих недостойных любимцев, Кутайсова и Обольянинова, учредил Тайную экспедицию [211], сию ужасную инквизицию своего правления, куда забиралося много несчастных по одному подозрению, клевете, ошибке или мщению сильного неприятеля, в сем адском судилище заседал страшный по одной уже наружности тайный советник Николаев, окруженный орудиями лютейших пыток. Здесь пытки назначены были по номерам: например, подозреваемого в дурном расположении к Павлу I отсылали в № 1-й; несчастного, осмелившегося посмеяться наружности его, – в № 2-й и так далее; были номера, в которых вытягивали жилы, закладывали кирпичами в стене. – Но отвратим взор наш от сего зверства, которое открыто было при вступлении на престол Александра I. Император Павел был во всем совершенный деспот: он не любил трагедий, и их запрещено было играть; не велено было носить круглых шляп, фраков, жилетов и обыкновенных сапог и велено носить шляпы трехугольные, кафтаны однобортные, камзолы с длинными карманами и ботфорты, – одним словом, Павел I весь Петербург сделал прусским городом и заставлял в театрах смеяться комедиям, когда, по выходе из оного, все встречающееся заставляло плакать. Так царствовал император Павел, который при всей своей жестокости любил, чтобы его называли отцом отечества за мнимое искоренение лихоимства, когда оно от невнимания его к гражданской службе ежедневно умножалось, за понижение подушного сбора с черни, когда, желая выиграть ее к себе любовь, входил в долги великие; одним словом, он обманывался, и его любимцы умели держать его в сем ослеплении. – Бывало, пред начатием развода полиция по ближайшим улицам к Дворцовой площади гоняла народ толпами на оный, останавливая даже экипажи и не внимая просьбам, высылала сидевших в оных ко дворцу, и таким образом Павел бывал ежедневно окружен толпами приневоленного народа,