Затем император подошел ко мне (я стоял шагах в двух от караула) и сказал по-французски: «Vous etes des Jacobins». Несколько оскорбленный этим, я ответил: «Oui, Sire!» Он возразил: «Pas Vous, mais le regiment!» На это я возразил: «Passe encore pour moi, mais Vous Vous trompez pour le regiment» [239]. Он ответил по-русски: «А я лучше знаю. Сводить караул!» Я скомандовал: «Направо кругом, марш!» —
и корнет Андреевский вывел караул через дверь b и отправился с ним домой. Собачка Шпиц не шевелилась, но все время во все глаза смотрела на меня. Затем император заговорил по-русски и сказал, что мы якобинцы. Я противоречил ему и отверг истину этого обвинения. Он возразил, как прежде, что он лучше знает и что он велел выслать полк из города и расквартировать его по деревням, причем сказал мне весьма милостиво: «Ваш эскадрон будет помещен в Царском Селе, два бригад-майора будут сопровождать полк до седьмой версты; распорядитесь, чтобы он был готов утром в четыре часа в полном походном порядке, в дорожной амуниции и с поклажею». Затем, обращаясь к двум ундер-лакеям, одетым в гусарскую форму, но не вооруженным, он сказал: «Вы же два займите этот пост», – указывая на дверь а. Уваров все это время делал гримасы и усмехался, а верный Шпиц, бедняжка, все время серьезно смотрел на меня. Хотелось бы мне знать, что потом сталось с бедною собакою? [240] Император затем поклонился мне особенно милостиво и ушел в свой кабинет через дверь а.
Тут, быть может, лучшее место для того, чтобы объяснить, как был расположен внутри кабинет императора.
Это была длинная комната, в которую входили через дверь а. и так как некоторые из стен замка были довольно толсты, чтобы заключать внутреннюю лестницу, нужно было пройти еще вторую дверь, b. В толщине стены между а и b действительно была внутренняя лестница, которая вела в апартаменты княгини Гагариной, а также графа Кутайсова. На противуположном конце кабинета была дверь с, ведущая в спальню императрицы, и рядом с нею камин d; на правой стороне, у е, стояла походная кровать императора, над которою всегда висели шпага, трость и шарф его величества. Император всегда спал в кальсонах и в белом полотняном камзоле с рукавами.
Получив, как сказано выше, приказания от его величества, я вернулся в свой полк и передал их генералу Тормазову, который велел мне сделать в казармах распоряжения, нужные для того, чтобы все было готово и лошади оседланы в четыре часа. Это было в одинадцать часов, за час до полуночи. Я вернулся к своему вольтеровскому креслу [241] в глубоком раздумьи.
Несколько минут после часу пополуночи, 12 марта, Степан, мой камердинер, опять вошел в мою комнату с собственным ездовым великого князя Константина, который вручил мне собственноручную его записку, очевидно написанную весьма спешно и взволнованным почерком, в которой значилось следующее:
«Собрать тотчас же полк верхом как можно скорее с полною амунициею, но без поклажи и ждать моих приказаний». (Подписано) Константин, цесаревич.
Я тотчас велел моему камердинеру надеть шубу и шапку и идти за мною; я довел его и ездового до дверей казармы и попросил последнего сказать его высочеству, что его приказания будут исполнены. Камердинера же я послал в дом к отцу, рассказать все то, что он слышал, и велел ему оставаться там, пока сам не приеду.
Я знал то влияние, которое я имею на солдат, и что без моего согласия они не двинутся с места; к тому же я был очевидно обязан ограждать их от ложных слухов. Наша казарма была дом с толстыми стенами, выстроенная в виде пустого четырехугольника, с двумя только воротами. И так как была еще зима и везде были вставлены двойные окна, то я легко мог сделать из него непроницаемую крепость, заперев наглухо и заколотив гвоздями задние ворота и поставив у передних ворот двойной караул с строгим приказанием никого не впускать.
Я отправился в конюшни, велел созвать солдат и немедленно седлать лошадей. Так как это было зимою, то мы были принуждены зажечь свечи, и яркий свет тотчас разбудил весь полк.
Некоторые из полковников упрекнули меня в том, что я, как выразились они, так чертовски спешу, когда до четырех часов еще времени достаточно. Я не отвечал; и так как они знали меня достаточно, чтобы рассудить, что я не стал бы действовать таким образом без уважительных причин, то все они последовали моему примеру, каждый в своем эскадроне. Однако же когда я отдал приказание заряжать картечью, все они возражали, и у нас вышел маленький спор; но так как я лично получил приказания от его величества, они пришли к убеждению, что, должно быть, я прав, и поступили, как я.
Между тремя и четырьмя часами утра меня вызвали к передовому караулу у ворот. Тут я нашел Ушакова, нашего полкового адъютанта. «Откуда вы? Вы не ночевали в казарме?» – «Я из Михайловского замка». – «А что там делается?» – «Император Павел умер, и Александр провозглашен императором». – «Молчите!» – был мой ответ, и я тотчас повел его к генералу, отпустив поставленный мною караул.
Мы вошли в гостиную, рядом с спальнею. Я крикнул: «Генерал, генерал, Александр Петрович!» Жена его проснулась и спросила: «Кто там?» – «Полковник С<аблуко>в, сударыня». – «А, хорошо», – и она разбудила своего мужа. Его превосходительство надел халат и туфли и вышел в ночном колпаке, протирая себе глаза, еще полусонный. «В чем дело?» – сказал он. «Вот, в<аш>е п<ревосходительст>во, адъютант, только что из дворца: он вам скажет». – «Что же, сударь, случилось?» – «Его величество государь император скончался: он умер от удара». – «Что такое, сударь? Как смеете вы это говорить?» – воскликнул генерал. «Он действительно умер, – сказал Ушаков, – великий князь вступил на престол, и военный губернатор передал мне приказ, чтобы ваше п<ревосходительст>во немедленно привели полк к присяге императору Александру». Он сказал нам также, что Михайловский замок окружен войском и что Александр с женою своею Елисаветою переехал в Зимний дворец под прикрытием кавалергардов, которыми предводительствовал сам Уваров.