Несмотря на свои воинские игры, которые, казалось бы, заставляли предполагать и воинственное расположение духа, великие князья в детстве оба были застенчивы и, кроме описанного уже нами страха стрельбы и грома, трусили и многих других предметов, причем кавалеры неоднократно замечали, что старший гораздо трусливее младшего.
Стараясь отвратить первый из этих недостатков, Ахвердов писал императрице в одном из рапортов, что полезно было бы для великих князей, если б императрица чаще брала их к себе на половину и если б они более видели людей посторонних, потому что тогда Николай Павлович, конечно, потеряет «l'air gauche et embarrasse qui souvent defigure son bel exterieur» [31]. Императрица приняла этот совет, и, по ее желанию, великому князю представлялись разные лица. Сначала он обнаруживал большую робость – так было 10 августа 1802 года, в первый прием князей Куракина и Прозоровского; потом при приеме командира Измайловского полка Малютина, являвшегося от имени полка с поздравлением его шефа по случаю дня тезоименитства, и т. д. Робость эта продолжалась даже еще в 1804 году, и дежурный кавалер замечает, что когда к великому князю в январе этого года являлся генерал Аракчеев с несколькими офицерами, то он принял их «очень застенчиво, хотя и знал вперед об этом приеме». Подобную же застенчивость показывали оба великие князя, когда им случалось быть в лагере и видеть большое собрание военных. Тогда, встречаясь с военными, они уже издали снимали шляпу, кланялись и очень боялись, чтобы их не взяли в плен. Кавалеры записали о сем еще в 1803-м и даже в 1804 годах.
Впоследствии, однако же, застенчивость прошла, и в журнале 28 января 1808 года говорится о том, что испанского посланника великий князь принял с большою свободою и достоинством, а на другом приеме всех представлявшихся принял «avec une aisance et une decence admirables» [32].
Вначале трусливость великих князей простиралась до того, что они, например, боялись даже ступить на маленький фрегат, стоявший в Павловске. Чтоб приучить мальчиков к пугавшим их пушкам, снастям и проч., начальник императорских шлюпок, капитан Клокачев, подарил им в сентябре 1802 года небольшой 74-пушечный корабль (из красного дерева), который особенно понравился Николаю Павловичу. На всех частях корабля были поставлены нумера, и великий князь по целым часам расспрашивал Клокачева о названии, назначении и употреблении сих частей. Первоначальная трусость была причиною того, что он обратил именно особенное внимание на морскую часть, и пристрастие к ней скоро дошло до такой степени, что когда однажды, в 1802 году, княгиня Дашкова спросила его, какую службу он больше любит, то он отвечал: «Морскую и кавалерийскую».
Кроме морских подробностей великим князьям объясняли также подробности некоторых других отдельных военных частей, посредством игр и игрушек: выше уже было упомянуто, что Ахвердов (может быть, и прочие кавалеры тоже) сообщал Николаю Павловичу первые понятия об артиллерийском и инженерном деле. Точно так же генерал Корсаков передал ему первые понятия о части пионерной [33]: в конце 1802 года он поднес обоим великим князьям маленькие понтоны со всеми их принадлежностями и даже инструментами [34], а на другой день прислал пионерных офицеров для объяснения построения и употребления понтонов.
Тот же генерал Корсаков представил им 15 июня 1802 года небольшие пушки, нарочно для них сделанные.
Но в числе занятий, которыми Николай Павлович любил забавляться в своем детстве, должно в особенности указать на рисование. Между тем как младший брат никогда не чувствовал к этому искусству ни малейшей склонности [35], старший с самого нежного возраста имел к нему такое особенное расположение, что не проходило дня, в который он не употребил бы нескольких часов на любимое свое занятие: можно сказать без преувеличения, что Николай Павлович не менее любил рисовать, чем играть в военные игры. Михаил Павлович, почти во всем ему подражавший по его примеру, много раз пробовал приниматься за рисованье; но у него ничего не выходило, и, при недостатке терпения, обыкновенно кончалось тем, что он замарывал или рвал рисунок, бросал его и шел играть. Великий же князь Николай Павлович усердно рисовал всякий день. В первое время он заставлял которого-либо из своих кавалеров (особенно Ахвердова), иногда герцога Людвига Виртембергского, нарисовать что-нибудь карандашом, а сам раскрашивал красками, и многие такие рисунки посылались в подарок императрице или бывшей гувернантке, г[оспо]же Адлерберг, или дарились няне; но потом великий князь рисовал все сам, простыми или пастельными карандашами, или же водяными красками.
Другим любимым занятием Николая Павловича была игра в шахматы, о которой упоминается в журналах с конца 1804 года. Здесь также выказывалась совершенная разность натур обоих братьев: старший все только нападал и действовал натиском, младший хитрил и озадачивал его неожиданными, остроумными ходами.
Кроме шахмат, великие князья играли (с 1808 года) еще в бостон, но Николай Павлович не умел оставаться хладнокровен: когда проигрывал, выходил из себя и даже рвал карты. Великие князья играли также в лото.
Кавалеры неоднократно отличали в своих журналах, начиная с 1802 года, что Николай Павлович во всем своем обращении почти всегда серьезен, медлен, задумчив, кроме игр, и, обыкновенно относя эти качества к быстрому его росту и значительному перевесу физической стороны над моральною, вообще полагали, что у младшего брата больше ума и всяких интеллектуальных способностей. Между тем сам Николай Павлович, как кажется, с верным детским инстинктом, очень хорошо оценял и своего брата, и самого себя. Отдавая Михаилу Павловичу преимущество в остроумии, наружном блеске и ловкости, он оставлял за собою командование и начальство во всех играх и с самоуверенностью хвалил одного себя, тогда как Михаил Павлович, чувствуя превосходство старшего брата, всегда хвалил его, а не себя. Младший был с детства насмешлив, и Николай Павлович, не умея или не желая насмехаться над другими, употреблял для этого своего брата, которого нарочно подстрекал и подзадоривал на насмешки и подшучивания, и в то же время, с своей стороны, не сносил никакой шутки, казавшейся ему обидою, не хотел выносить ни малейшего неудовольствия: одним словом, он как бы постоянно считал себя и выше, и значительнее всех остальных.
Раньше всех других уроков начались (в 1802 году) уроки танцевания, которые давал знаменитый в то время французский танцевальный учитель Лепик, которого в 1807 году заменил Юар. Оба великие