– Предатели! – прорычал солдат с ушами, слишком большими для его лица, и ударил Оранж в лицо своим тяжелым ботинком. Минхо ждал, что сейчас точно так же поступят с ним, но вместо этого другой солдат, с такими же тяжелыми башмаками, нанес еще один удар Оранж в голову. Минхо сжался и с трудом сдержал крик – боль, которую наверняка испытала Оранж, он воспринял как свою.
Если бы не связанные за спиной руки, он набросился бы на конвоиров – невзирая на последствия. Будешь скулить и жаловаться – будет только хуже! С другой стороны, если он станет ее защищать, это только еще больше разозлит нападавших, и Оранж тогда несдобровать. Но девушка лежала тихо, и солдаты переключили свое внимание на Минхо, принявшись наносить ему удары по телу. Трое молотили ногами по ребрам Минхо, а когда он, извиваясь, перевернулся, четвертый носком башмака ударил его по почке. Он затих, изображая полное поражение, но только для того, чтобы уронить руку на лицо Оранж – проверить, теплая ли у нее кожа или уже нет.
Оранж лежала не шелохнувшись. Она была жива, хотя Минхо и не знал, сколько ей еще осталось. Остатки Нации поступят с ними так, как обычно поступают с предателями – замучают до смерти; и неизвестно, на сколько это все растянется – на минуты или на недели. С каждым вдохом острая боль рвала Минхо грудь. Он готовился к тому, что его легкие, лежащие в клетке из сломанных ребер, будут медленно, но верно сдавать свои позиции.
Неожиданно снаружи берга раздались крики. Затем – выстрел. Еще один!
Увидел врага – убей. Таково главное правило, которое внушают солдату, защищающему Остатки Нации.
Минхо приподнялся на локтях, и его вырвало. Нужно было сдержаться, но после прозвучавших выстрелов сделать этого он был не в состоянии. Стрельба велась с близкого расстояния. Так стреляют во время расстрела. Какой ошибкой для него было встретить Рокси и островитян! При этой мысли боль разлилась по его телу. Хотя он и любил их, считал своей семьей, он жалел о каждом мгновении, проведенном в их компании.
Потому что, если бы они не встретили его, Сироту по имени Минхо, все они были бы живы.
2. Александра
Богиня не успела забраться в лес достаточно глубоко, когда ее догнала группа солдат, которые, схватив ее, грубо потащили назад по заросшей кустарником неровной тропинке, словно она была каким-то простым Пилигримом, а не Богиней. Все внутри нее кричало: Уберите руки! Вы не знаете, с кем имеете дело! Но она сдержала крик – пока она не освободится, ей лучше скрывать свою личность.
– Она воняет! – сказал солдат, подтолкнувший Александру к стоящим перед бергом островитянам. Да этот дикарь просто не в состоянии понять, какие тонкие цветочные ароматы способна источать Богиня!
Раздался плеск воды – в воду бросили нечто, очевидно, размером с человеческое тело, и у Александры от ужаса подкосились ноги.
– Вы их застрелили! – крикнула Рокси.
Капюшон мантии на голове Александры был надвинут слишком низко, и она не видела, кого солдаты застрелили и бросили в воду. Она прислушалась, надеясь услышать рядом голос Садины, милой Садины, но островитяне все стояли тихо, за исключением Рокси. Молчали даже вечно орущая Триш и неугомонный Доминик.
– Стой тихо, или мы тебя успокоим! – обратился к Рокси солдат. Какой глупец! Он не понимает, что делает! Будь проклята Эволюция! И Александра принялась декламировать последовательности чисел.
Солдаты протолкнули Александру вперед, наступив на край ее мантии. С большим трудом ей удалось не выразить своего негодования, не потребовать, чтобы к ней относились с должным уважением – инстинкт самосохранения подчас заставляет, пусть и с трудом, но терпеть унижения! Опустив глаза долу, Александра максимально скрыла свое лицо в тени капюшона: эти ничтожества не достойны привилегии увидеть лицо Богини!
– Отправьте их в клетку к этим двоим предателям! – прозвучал голос человека, который возрастом был явно старше, чем державшие Александру солдаты. И мантия на нем была такая же, как на Михаиле. Неважно, сколько солдат послал Михаил, сколько сил он приложил, чтобы лишить ее власти, но она, Александра, остается единственной на настоящий момент Ипостасью Божества. И останется таковой навсегда. Ведь именно перед ней стоит задача открыть перед людьми новые врата Эволюции. Сколько бы Сирот Михаил и Остатки Нации ни превратили в солдат, она, Александра, найдет способ сделать их своими сторонниками.
Со временем они все станут ее Пилигримами.
Глава 17. Грязь и смрад
1. Айзек
Скрючившись и уронив голову в ладони, Айзек сидел на полу берга, привалившись спиной к стене. Под ним, в недрах летательного аппарата, вибрировал и погромыхивал двигатель. Айзеку было уже наплевать, на какой из островов Аляски высадят его Сиан и Эррос. Он просто знал, что на родной остров ему уже никогда не вернуться, и сама мысль о доме становилась все более и более призрачной.
Печальные ностальгические мысли болью наполнили его сердце и сознание. Он вспомнил, как после смерти родителей Садина уговаривала его остаться с жителями западной оконечности острова, и как он упрямо отказывался. Они все были так счастливы! Зачем он им был нужен, с его горем и печалью? А теперь Айзек полжизни бы отдал, чтобы услышать, как Садина приглашает его пойти на скалы, искупаться в море! Он никогда и не думал, что может так остро переживать чувство утраты, и что вещи, к которым от когда-то относился с ненавистью, будут ему ныне столь желанны.
Айзек едва не застонал от охватившей его злости, когда Химена посмотрела в его сторону.
– Не понимаю, как такое может быть, но ты знала о пожаре… – проговорил он, едва сдерживаясь.
– А ты не догадываешься, как? – ответила она. – Ты что, не понимаешь, что все идет так, как должно идти, что бы ни случилось? А мое внутреннее видение – это, знаешь ли, не сахар и не мед! Мучений от него – выше головы!
Она была готова расплакаться, но Айзеку было все равно. В его жизни отныне не осталось ничего, о чем он мог бы заботиться и что любить.
– Это не ее вина, Айзек! – сказала присевшая рядом с ним Джеки.
– Джеки!
Айзек удивленно поднял на нее глаза. Он и подумать не мог, что она станет защищать Химену. Хотя, что тут странного? У Джеки на острове остались родственники, к которым она может отправиться. У Айзека не осталось никого!
Только Фрайпан и мог его понять.