Ты ввёл правило: каждый вечер перед сном я должна была самостоятельно вставить самую большую пробку, которую могла выдержать на тот момент, и спать с ней. Если утром я просыпалась и пробка выпадала — это было наказание. Я должна была вылизать пол и снова вставить её, уже более крупную.
Однажды ночью я не выдержала. Пробка была слишком большой, я слишком устала, и она выскользнула во сне. Утром ты нашёл её на коврике.
Ты не кричал. Ты просто привязал меня к столу, взял самую большую игрушку на тот момент и начал растягивать меня без подготовки. Больно было так, что я кричала в голос. Ты не останавливался. Ты просто говорил:
— Ты должна научиться держать всё, что я в тебя вставляю. Даже во сне.
Я кричала, плакала, умоляла. А потом просто сдалась. Я лежала и принимала. Я чувствовала, как мой анус медленно сдаётся, как он становится мягче, послушнее, глубже.
Каждый день я становилась чуть более растянутой. Чуть более готовой.
Парадоксально, но именно в период методичной подготовки страх стал понемногу превращаться в ожидание. Не потому, что происходящее стало мягче, а потому, что исчезала неопределённость. Когда знаешь, что будет дальше, сопротивляться порой тяжелее, чем просто лечь в этот ритм.
Так я в очередной раз отказалась не только от границы, но и от права считать своё тело исключительно своим. Оно стало доказательством того, что волю можно встроить в плоть — медленно, упрямо и почти без остатка.
Глава 15. Анальная кухня
После периода тренировки ты начал стирать последние нейтральные зоны в доме. Раньше ещё можно было воображать, что есть отдельные пространства для «обычной жизни»: кухня, стол, бытовые действия, рутинные вещи. Но эта глава моей жизни показала мне, насколько иллюзорна такая надежда. Если человек становится функцией, то не остаётся комнаты, в которой его функция временно отменяется.
Меня особенно поразило именно смешение несмешиваемого. Домашность, забота о быте, приготовление еды — всё то, что когда-то входило в мои светлые, нормальные мечты, — вдруг оказалось переписано на совершенно другом языке. И от этого разрушение стало почти эстетически страшным: оно касалось уже не только тела, но и самой идеи уютной жизни.
То, что раньше символизировало будущую семью, тепло и воскресное утро, вдруг стало частью новой логики. Это был очень сильный удар по старой Кире. Не потому, что она ещё могла победить, а потому, что именно здесь окончательно стало ясно: никакая часть прошлого не останется нетронутой только потому, что она кажется «слишком обычной» для такого падения.
Ты решил, что моя жопа должна приносить тебе не только удовольствие, но и пользу.
Однажды утром ты поставил меня раком на кухонном столе, широко раздвинул мне ягодицы и сказал:
— Сегодня ты будешь моей миской для теста.
Я буду печь блинчики. А ты — обеспечивать главный ингредиент.
Я уже не спрашивала «зачем». Я просто лежала, прижав щёку к холодной столешнице, и ждала.
Ты начал с того, что вынул пробку. Мой анус остался открытым, слегка зияющим после долгих дней постоянного ношения. Ты взял большую стеклянную миску и поставил её прямо под мою попку.
— Расслабься, — сказал ты и начал вливать в меня тёплое молоко.
Я почувствовала, как жидкость медленно заполняет меня изнутри. Тёплая, чуть сладковатая. Потом ты добавил сырые яйца — одно за другим. Я чувствовала, как они скользят внутрь, как желтки разбиваются о стенки моего кишечника. Потом ты всыпал муку, сахар, щепотку соли. Каждый раз ты засовывал пальцы глубоко и тщательно перемешивал всё внутри меня, как будто я была настоящей миской.
— Хорошо перемешивай, — приказывал ты, вращая пальцами. — Чтобы не было комочков.
Я стонала. Больно было не от самого теста, а от того, как сильно ты меня растягивал. Мой анус уже привык к пробке, но теперь он принимал гораздо больше — жидкое, тёплое, живое тесто.
Когда всё было замешано, ты вставил обратно большую пробку, чтобы ничего не вытекло, и сказал:
— Теперь походи по кухне. Пусть всё хорошенько перемешается.
Я ходила голая по кухне на четвереньках, чувствуя, как тесто плещется у меня внутри. Каждый шаг вызывал странное, стыдное бульканье. Пробка не давала ничему вытечь, но я чувствовала, как оно давит, перемешивается, становится однородным.
Через двадцать минут ты приказал мне встать раком над сковородой.
— Выдавливай.
Я напряглась. Сначала ничего не выходило — тело сопротивлялось. Потом я сильно надавила, и густое, тёплое тесто начало медленно вытекать из моей жопы прямо на раскалённую сковороду. Оно шипело. Запах свежих блинчиков смешался с запахом моего тела.
Ты жарил их медленно, переворачивая. Получилось шесть красивых, ровных блинчиков.
Когда они были готовы, ты положил их на тарелку и поставил передо мной на пол.
— Ешь.
Я опустила лицо в тарелку и начала есть. Блинчики были тёплыми, чуть сладкими, с лёгким, едва уловимым привкусом моего тела. Я ела их жадно, языком собирая крошки с пола.
Ты смотрел на меня и улыбался.
— А теперь самое вкусное, — сказал ты и встал надо мной.
Ты дрочил себе прямо над тарелкой. Я смотрела вверх, открыв рот. Когда ты кончил, густые, горячие струи спермы упали на блинчики, которые я ещё не доела. Ты тщательно размазал сперму по последнему блинчику.
— Доешь.
Я съела всё. До последней крошки. До последней капли твоей спермы.
Когда тарелка была чистой, я подняла глаза и тихо сказала:
— Спасибо, Господин… спасибо, что накормил свою куклу из моей собственной жопы.
Ты погладил меня по голове.
— Хорошая кукла. Завтра повторим. Только добавим больше яиц.
После этого я уже не думала о доме как о пространстве, где можно когда-нибудь снова жить по-человечески. Ты подчинил не отдельный ритуал, а саму архитектуру быта. А когда переписан быт, история заходит особенно далеко: потому что человек держится не только на больших идеях, но и на маленьких, повторяющихся ежедневных смыслах.
Страшнее всего было заметить, как быстро даже такие вещи начинают казаться продолжением общего порядка. Не исключением, не чудовищным отклонением, а просто ещё одной его гранью. Именно так рутина съедает остатки ужаса.
Глава 16. Групповые унижения
Пока всё происходило только между нами, во мне ещё жила слабая, почти смешная иллюзия, что моя новая форма существования всё же интимна. Что у неё есть закрытая дверь, внутренний круг, некая мрачная, но исключительная связь. Ты разрушил это одним жестом: решил показать меня другим.
Страх свидетелей отличается от страха боли