На улице меня сразу пробрал пронизывающий ветер, однако это меня даже порадовало. Долго был на взводе от адреналина, но тот уже начинал испаряться. Холодный ветерок меня здорово взбодрил. Грегор остался наверху. К лимузину на противоположной стороне улицы направились только я, Артурас и Виктор. Я влез первым. Вслед за мной – Виктор, который сел напротив. Когда Артурас забрался в лимузин и сел, я наклонился к нему и задел плечами, делая вид, будто хочу вытащить полы пальто из-под задницы.
Артурас лишь недовольно буркнул.
Ни «щипка», ни «сброса» он не почувствовал.
Я вытащил у него из кармана пальто пульт – настоящий – и подбросил вместо него сразу два фальшивых: тот, что подрезал у него раньше, и тот, который Гарри раздобыл мне у Пола. Теперь у Артураса опять было два пульта, как и вчера, только пустышками на сей раз были оба. Настоящий показался мне чуть более увесистым, когда я сбрасывал его к себе в карман, но в этом плане я набил руку уже двадцать лет назад – могу засечь разницу в полграмма у фальшивого десятицентовика, просто взяв его в пальцы. Артурас вряд ли заметит разницу в весе. По крайней мере, я на это надеялся. Я уже обратил внимание, что настоящий пульт он держит в левом кармане, а пустышку в правом – видно, чтобы случайно не перепутать.
Когда лимузин отъехал от тротуара, я заметил, что припаркован он был у того самого мексиканского ресторанчика, в котором мы с Гарри впервые встретились и разделили трапезу. При той встрече Гарри фактически предложил мне работу. До тех пор у меня в жизни ни разу не было честной работы. И не нужна была, и не хотелось. Мама же моя, с другой стороны, всегда считала, что я работаю юристом, хоть и на подхвате, без диплома. На следующий день после встречи с Гарри я навестил ее в больнице. С каждым годом после смерти отца она все больше сдавала. Каждую неделю я исправно приносил ей деньги, так что мама могла не работать – но от этого, по-моему, было только хуже. Она редко вылезала из кровати раньше полудня, прекратила общаться с подружками. Даже чтение, и то забросила.
В тот день, последний день, она выглядела совсем изможденной. Кожа на лице так истончала, что, казалось, вот-вот порвется. Губы сухие и потрескавшиеся, взмокшие волосы прилипли к коже. Врачи говорили, что точно не знают, откуда вся эта потеря веса, боли, кашель. Ставили все – от рассеянного склероза до рака и обратно.
Где-то глубоко внутри себя я знал, что ее убивает.
Потеря.
Когда отец умер, она продолжала жить – ради меня. Никогда много не плакала – не хотела, чтобы я видел ее боль. Но при всех ее усилиях я знал. Знал, что она уже мертвая изнутри. Как только я начал делать хорошие деньги и мама решила, что у меня хорошая работа, она типа как остановилась. Почти так, как будто закончила свою работу. Подняла меня, а теперь настала пора уходить. Уходить туда, где она опять будет с папой. И стала медленно умирать от разбитого сердца.
Глаза ее осветились, когда я принес ей цветы. Она обожала цветы.
Взяла меня за руку, и я увидел, как на щеке ее блеснула слезинка.
– Ну как ты, мам? Боли поменьше?
– Нет. Ничего не болит. Я так рада… У меня такой большой сын, и когда-нибудь он обязательно станет знаменитым адвокатом…
Ее радостная улыбка словно врезала мне под дых. Я просто не мог ей все рассказать. Не важно, сколько раз я ей втолковывал, но она все равно не понимала, что, будучи юристом без диплома, я вовсе не обязательно со временем дорасту до адвоката. Она просто не слушала. Ей хотелось мечтать, кем станет ее сын, и в конце концов я просто на это забил. Если б я признался, что никакой я не юрист-недоучка, а мошенник, который притворяется адвокатом, чтоб ловчей надувать страховые компании, растаяла бы без следа и та малость, которая до сих пор в ней оставалась. В некотором роде из-за той лжи я до сих пор чувствую себя ответственным за ее смерть. Если б она узнала, что я не юрист, а мошенник, сдалась бы она смерти так скоро? Расскажи я ей всю правду, она наверняка расплакалась бы, накричала на меня, чтоб я немедля прекратил вести такую жизнь, что отец хотел лучшей участи для своего сына. Сидя возле ее кровати и наблюдая, как мама угасает, я принял твердое решение, что буду правдив перед ней хотя бы в своей памяти. Дам ей настоящий повод гордится собой.
Ее рука упала в мою. Я понял, что она не заснула. На сердечном мониторе загудел предупреждающий сигнал. Некоторое время никто не появлялся. Потом медленно открылась дверь. Вошедшая медсестра выключила монитор, погладила маму по голове и сказала: «Она ушла».
Я похоронил ее рядом с отцом, рассчитался с подельниками и позвонил Гарри, который пристроил меня на юридические курсы. И пока Артурас не приставил мне пистолет к спине в закусочной «У Теда», ни разу не оглядывался назад. Жизнь мошенника оставил далеко за собой. И теперь был рад. Рад тому, что все эти воровские ухватки по-прежнему со мной.
Гарри фактически спас меня в тот день, когда предложил работу. Взял мою судьбу в свои руки, полностью перевернул всю мою жизнь. И мне почему-то казалось, что он до сих пор чувствует за меня ответственность.
Рев автомобильного сигнала откуда-то с улицы вернул меня обратно в нутро лимузина. Окна были настолько глухо затонированы, что я совершенно не понимал, где мы находимся.
Через несколько минут я решил, что мы направляемся к югу, в сторону Бруклина, и вскоре лимузин и впрямь свернул на съезд к тоннелю Бруклин – Бэттери. Я по-прежнему называю его Бэттери, хотя недавно его переименовали в туннель Хью Кэри, в честь бывшего губернатора Нью-Йорка. Отец частенько говаривал, что Кэри – добрый католик. Похоже на правду – детишек у него было аж целых четырнадцать.
– Куда едем-то? – спросил я.
– В Шипсхед-Бэй, – отозвался Артурас.
Неплохо знаю эти места. Совсем неподалеку оттуда, где я вырос. Одноименный заливчик отгораживает бруклинскую часть района от бывшего острова Кони-Айленд.