Дорога в город была удивительно прекрасной и умиротворяющей. Поля, еще не тронутые нашими руками, пестрели ковром из ромашек, васильков и ярких, самодовольных, как Джардар, маков, а воздух был густым и сладким. Я вдыхала его полной грудью, и какая-то давно забытая, почти детская легкость наполняла меня. Возможно, это была просто надежда. Та самая, что пахнет не абстрактными мечтами, а свежей травой, пылью проселочной дороги и обретенной такой драгоценной свободой.
Лавка парфюмера Отто оказалась маленьким раем, затерявшимся в самом сердце шумного города. Воздух здесь был густым, как сироп, и переливался сложнейшей симфонией из нот жасмина, сандала, розы и еще сотни незнакомых, дразнящих обоняние ароматов. Сам Отто, кругленький, похожий на доброго гнома человечек с хитрыми глазами-щелочками и пышными седыми бакенбардами, встретил меня с вежливым, но ощутимым скепсисом.
— Маттэя Дэй? — пробормотал, разглядывая меня поверх очков. — Дочь барона? Слыхал, слыхал… Печальная, весьма печальная история. Разорение, дракон этот ваш без стыда и совести, — он с грустью покачал головой.
Я, стараясь не робеть, протянула ему брусочек мыла. Он взял его своими коротким пальцами, потер, поднес к вздернутому носу и фыркнул, как кот, которому подсунули протухшую рыбу:
— Стандарт. Обычное мыло. Совершенно не примечательное. Ничего особенного. Такое и двадцать лет назад делали. Уж скажу, как есть, миледи: тут ни ума, ни фантазии. Выкиньте.
Мое сердце, такое легкое еще мгновение назад, безнадежно упало и разбилось о каменные плиты пола. Но я, собрав всю свою волю в кулак, осторожно положила перед ним дневник отца.
— А это — его формулы. Папа много экспериментировал с местными травами. Он искал особый аромат.
Отто нехотя раскрыл потрепанный фолиант, и его пальцы, быстрые и цепкие, привыкшие к тонкой работе, пробежались по страницам. И случилось чудо: глаза парфюмера, до этого сонные, вдруг загорелись живым, профессиональным, жадным интересом.
— Чабрец… кора дуба… дикая мята с Лисьей горки… — пробормотал он. — Интересные, очень интересные сочетания! Небанальный подход! Но сырье… — снова нахмурился. — Найти бы еще качественное сырье. Нынче все халтурят, траву сушат кое-как, эфиров никаких не остается! Сено, да и только, хоть козе отдавай, да!
И как по волшебству, словно сама судьба решила вставить свое слово, дверь в лавку открылась, впустив внутрь порыв свежего, чуть горьковатого, уже знакомого ветра. На пороге, залитый солнечным светом, стоял Лис.
Он был таким же неотесанным, молчаливым и диким, как всегда, в своей простой, поношенной одежде, но сегодня в его осанке, в его неподвижной позе чувствовалась какая-то особая, звенящая уверенность хозяина и знатока.
В его сильных, смуглых руках был холщовый мешочек. Мужчина молча, почти незаметно кивнул Отто и с привычным, отработанным движением высыпал на прилавок охапку засушенных трав. И это было не просто сено. Это было произведение искусства: серебристый, мелколистный чабрец, темно-зеленая, упругая душица, и какие-то незнакомые мне мелкие фиолетовые цветочки, источавшие даже в засушенном виде стойкий, медово-горьковатый аромат.
— Лис! — обрадовался парфюмер, словно увидел родного сына. — Вовремя, как всегда! Как раз говорим о сырье. Точнее, о его качестве.
Лис медленно повернул голову и взглянул на меня, и в его темных, как бездонная лесная ночь, глазах мелькнула тень неподдельного удивления. Он перевел взгляд на дневник, лежащий на прилавке, как обвинительное заключение и пропуск в будущее одновременно, потом снова на мое лицо, будто видя его впервые.
— Это твое? — спросил он, и его низкий, грудной голос прозвучал на удивление нормально, без привычной едкой насмешки, а как простой, деловой вопрос.
Глава 24
Напарник
— Формулы моего отца, — подтвердила, чувствуя, как под его пристальным, изучающим взглядом по спине снова, по старой памяти, бегут мурашки. — Для мыла. Нужна дикая мята с Лисьей горки.
Сосед медленно, без суеты, подошел ближе, и я снова, как в тот лунный вечер, поразилась его дикой, неукротимой грации, с которой он занимал пространство. Он взял брусочек моего старого, ничем не примечательного мыла, на мгновение прикрыл глаза, вдыхая его запах, потом снова посмотрел на раскрытый дневник, на пометки отца.
— Мята там есть, — наконец произнес, и эти простые слова прозвучали для меня громче любого королевского указа. — Сильная. С характером. Ароматная. Почва на склонах каменистая, корни уходят глубоко, потому и эфиров в ней много, и запах стойкий. — Лис посмотрел прямо на меня, и в его взгляде, к моему изумлению, читалось не привычное презрение, а суровое, неохотное, но уважение профессионала, оценивающего работу коллеги. — Твой отец… он знал, что выбирал. Чувствовал землю.
Отто, потирая пухлые руки, смотрел на нас, словно на двух редких, строптивых зверей, которых ему наконец-то удалось свести в одной клетке и которые, против ожидания, не передрались насмерть.
— Так, значит, так, — воскликнул он, и его глаза заблестели. — Картина ясна! У вас, миледи, знания, рецепты и смелость. А у тебя, Лис, сырье, какого во всей округе не сыщешь, эталонное. Вместе вы можете создать то, чего еще не было! Мыло с душой здешних мест! Ксли, конечно, сумеете договориться.
Мы с Лисом снова переглянулись. Это был шаткий, странный, абсолютно вынужденный альянс, заключенный среди банок с аромамаслами и пыльных фолиантов. Но в густом, пряном воздухе лавки, смешиваясь с запахом трав и старой бумаги, витало нечто большее — первое, робкое, но настоящее понимание.
Я видела в его глазах не врага, а потенциального, пусть и не самого дружелюбного, союзника. А он, кажется, наконец-то разглядел во мне не «графинюшку», играющую в трудности, а женщину, которая не боится встать в пять утра, испачкать руки землей и пылью и биться за свою мечту до конца.
— Я могу принести мяту, — сказал Лис, нарушая затянувшееся молчание. Его голос был тихим, но твердым. — И другие травы, если надо.
— А я… я подберу пропорции, — ответила, и голос мой прозвучал чуть более нежно, чем планировала.
Мы стояли в ароматном полумраке лавки, и между нами, упрямой дочерью барона и диким отшельником, протянулась невидимая, но прочная нить, сплетенная из горных трав, старых чернил, отцовской тоски по прекрасному и внезапно вспыхнувшего взаимного, настороженного интереса.
Это было страшно и восхитительно. Как тот самый первый, глубокий вдох мятного воздуха на рассвете — резкий, холодный, бьющий в нос, но обещающий целый день чего-то по-настоящему удивительного.
А когда мы, закончив разговор, вышли на залитую слепящим солнцем улицу, он, к моему величайшему