Вдохновленные оглушительным успехом, они перешли к более изощренным и дерзким методам. Аленка, помня свою первую «боевую» встречу с нами, блестяще организовала операцию «Лужно-грязевые засады».
Они выкопали у самого края дороги несколько неглубоких, но коварных ям, замаскировали их свежесрезанными ветками и листьями и терпеливо, как настоящие охотники, ждали в укрытии.
Когда очередной герцогский всадник, важно восседая на своем выхоленном коне, приближался к ловушке, из кустов с оглушительным, пронзительным визгом вылетала ватага детей, пугая лошадь до полусмерти. Испуганное, задерганное животное шарахалось в сторону и… благополучно застревало в приготовленной грязи по брюхо, а всадник с изящным, почти балетным полетом шлепался в ближайшую, самую грязную лужу, к полному восторгу невидимой аудитории.
Я как-то раз наблюдала за этим спектаклем, прячась за толстым стволом старого дуба, и не могла сдержать счастливого, душащего смеха. Зрелище было до невозможности комичным и целительным: огромный, сильный мужчина в дорогой, расшитой галунами униформе, весь перемазанный в липкой грязи, с лицом, побагровевшим от бессильной злобы, отчаянно пытающийся поднять своего испуганно ржущего коня, под оглушительный визг и хохот невидимых преследователей.
Но венцом творения, истинным шедевром наших юных стратегов стала операция «Мыльные пузыри». Кир, проявив чудеса шпионажа, проник на кухню и стащил остатки нашего самого пахучего, экспериментального мыла с ароматом горькой полыни и едкой пихты. Дети натерли им камни и землю на участке, где герцогские солдаты обычно устраивали свой полуденный привал. Когда те, уставшие и раздраженные, сели отдохнуть, тепло полуденного солнца растопило мыльную основу, и в нагретый воздух поднялись… мыльные пузыри. Но не радужные и веселые, а с таким тошнотворно-терпким, въедливым запахом, что солдаты в панике, давясь и отплевываясь, разбежались, уверенные, что на них наслали самую настоящую, древнюю и зловещую порчу.
Лис, наблюдая за этими проделками со стороны, только молча качал головой, но в его глазах, обычно таких строгих, светилось нескрываемое, почти отцовское одобрение и гордость.
— Жаль, у них нет хороших, по-настоящему метких рогаток, — как-то раз заметил он, глядя, как отряд Аленки с победными криками и трофеями в виде подобранных вражеских пряжек возвращается с «боевого задания». — Но и так, надо признать, справляются на удивление эффективно. Настоящие партизаны. И все же рогатки им надо сделать.
— Займусь, — отозвался Гораций. — Вооружу лучшим оружием наших, э-э, пострелят!
Глава 40
Признание
А Бестия и вовсе чувствовала себя верховной жрицей и негласной королевой этой партизанской войны. Она взяла за привычку внезапно, словно призрак, появляться прямо перед носом у герцогских лошадей, замирать в идеально неподвижной позе и пристально, без моргания, смотреть на них своими гипнотизирующими зелеными глазами.
Кони, не привыкшие к такому наглому и мистическому поведению мелких пушистых созданий, шарахались, вставали на дыбы, сбивая с ног своих ошарашенных седоков. После нескольких таких случаев солдаты, завидев на дороге белую, как привидение, кошку, предпочитали обходить это место за версту, суеверно крестясь и бормоча защитные молитвы.
Так наша «война» и шла. Не с кровью, железом и громом пушек, а с грязью, хитростью, сосновыми шишками и мыльными пузырями. И каждый такой день, каждый провалившийся в лужу зазнайка-солдат, каждый насмешливый, полный скрытой поддержки взгляд местных жителей, каждый мешок с припасами, тайно переброшенный через лесные тропы, укреплял нас не как каменную стену, а как живой, дышащий организм.
Мы поняли, что наша сила — не в высоте замковых стен, а в этой незримой, но прочнейшей сети взаимовыручки, смекалки и молчаливого согласия.
И глядя на Лиса, который теперь все чаще искал моего взгляда в суматохе дня, и чья рука, сильная и шершавая, все увереннее и естественнее ложилась на мою, когда мы вместе, склонившись над картой, обсуждали планы на завтра, я понимала: мы не просто отбиваем атаки.
Мы строим здесь, на этой земле, свою маленькую, но несокрушимую вселенную, где даже самый могущественный герцог с его солдатами и угрозами бессилен против детского смеха, кошачьего взгляда и этой растущей, как полноводная горная река весной, любви, что с каждым днем делала нас не просто союзниками, а одной семьей.
Конфликт с герцогом Лортанским постепенно превратился в странную, изматывающую, но местами даже забавную рутину. Мы жили как на склоне спящего вулкана, но вулкан этот извергался не огненной лавой и пеплом, а чередой комичных, унизительных неудач его солдат.
То их начищенные до блеска сапоги «чудесным образом» оказывались намертво приклеенными сосновой смолой к пеньку во время привала, то в их котелки с дымящейся похлебкой загадочным образом попадала щедрая горсть древесной золы, превращая обед в несъедобную кашу.
Наша жизнь напоминала веселый, хоть и постоянно напряженный, уличный спектакль, где мы были одновременно и режиссерами, и актерами, и благодарными зрителями.
Как-то раз мы с Лисом возвращались с дальней горной тропы, куда ходили за новой партией дикой мяты. День был знойным, воздух звенел от стрекоз и пчел, а с безоблачного неба лился густой, золотой, почти осязаемый мед солнца.
Мы шли молча, но это молчание было комфортным, даже уютным, наполненным общим делом, пониманием с полуслова и чем-то еще, большим и невысказанным, что витало между нами, как терпкий запах нагретой хвои и собственного учащенного пульса.
Вдруг Лис остановился, заставив меня замереть следом. Мы были на самом краю скалистого обрыва, откуда открывался вид, от которого перехватывало дыхание, на все наше Заречье, как на ладони. На наш замок с пестрыми, как лоскутное одеяло, заплатками на крыше, на тонкий, упрямый дымок из трубы мыловарни, на крошечные, но такие родные фигурки людей, копошащихся в поле.
— Маттэя, — произнес он, и в его обычно таком уверенном голосе прозвучала непривычная, почти болезненная напряженность. — Есть нечто… нечто, что ты должна знать. Прежде чем… прежде чем это станет для всех очевидным. И пока у меня еще хватает духу это сказать.
Я повернулась к нему, отрывая взгляд от долины. Его лицо было серьезным, почти суровым, а в глубине темных, как беззвездная ночь, глаз плескалась и пульсировала та самая, знакомая мне по редким моментам слабости, тень глубокой, застарелой боли.
— Слушаю, — мягко сказала, чувствуя, как сердце замирает в предчувствии.
Он глубоко, с усилием вздохнул, словно готовясь прыгнуть с этого самого обрыва в ледяную, бездонную воду.
— Я