— Почему лилии? — спросила я. — Почему восьмого марта? Почему так… анонимно?
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце сжалось.
— Лилии — твои любимые цветы. Ты говорила об этом в девятом классе на уроке биологии, когда проходили символику цветов. Ты сказала, что лилии — это возрождение и чистота. Я запомнил.
Я не помнила этот урок. Но он запомнил. Семь лет назад.
— Восьмое марта, — продолжил он, — это день, когда я понял, что больше не могу просто наблюдать. Я следил за тобой в социальных сетях, знал, где ты работаешь, знал, что ты одна. И я решил, что если не сделаю этот шаг сейчас, то не сделаю никогда.
— Следил за мной? — я почувствовала холодок.
— Не в том смысле, — быстро сказал он. — Я не преследовал тебя. Просто… подписался на твой аккаунт, видел твои проекты, читал статьи, где тебя упоминали. Я знал, что ты стала дизайнером. И гордился тобой. Хотя и не имел на это права.
Я не знала, что сказать. Это было слишком много. Слишком неожиданно. Слишком… искренне, чтобы быть ложью.
— Анонимность, — он усмехнулся, — это была трусость. Я боялся, что если ты узнаешь, что это я, ты даже не откроешь дверь. Думал, что если сначала увидишь цветы, платье, приглашение — может быть, любопытство пересилит. И ты придёшь. И тогда я смогу всё объяснить.
— И ты ждал, что я просто прощу тебя? — спросила я, и в голосе прорвалась горечь. — После всего?
— Нет, — он покачал головой. — Я ждал, что ты дашь мне шанс. Шанс извиниться. Шанс показать, что я — не тот мальчишка, который прятал твой дневник. Шанс… узнать тебя заново.
Он замолчал, и в тишине я слышала только стук собственного сердца.
— Твои пять минут, — сказала я, взглянув на часы. — Истекли.
Он посмотрел на меня с таким выражением, будто приговор ему ещё не вынесли, но он уже знает, что будет.
— Ты можешь уйти, — сказал он тихо. — Я не буду тебя удерживать. Но я хочу, чтобы ты знала: всё, что я сказал — правда. И я буду ждать столько, сколько понадобится. Если ты захочешь дать мне шанс — я здесь.
Я сидела и смотрела на него. На этого человека, который когда-то делал мою жизнь невыносимой. Который заставил меня ненавидеть школу, ненавидеть себя, ненавидеть свои рисунки, потому что он смеялся над ними. И который теперь сидит напротив, с дрожащими руками и честными глазами, и говорит, что всё это было от любви.
Я должна была встать и уйти. Должна была сказать, что семь лет — это слишком большой срок, чтобы заглаживать вину букетом цветов. Должна была сохранить свою гордость и не дать ему второй шанс.
Но я вспомнила лилии. Три лилии в студии с запиской «для смелости». Платье, которое идеально на мне сидело. Его взгляд, когда он сказал: «Ты говорила об этом в девятом классе». Семь лет он помнил, какие цветы я люблю. Семь лет.
Я не встала.
— Я не прощаю тебя, — сказала я, и он кивнул, принимая это. — Не сейчас. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но… — я глубоко вздохнула. — Я дам тебе этот шанс. Один. Если ты снова сделаешь мне больно — я уйду и не оглянусь.
Он смотрел на меня так, будто я подарила ему жизнь.
— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, Эмилия.
Я не знала, правильно ли поступаю. Моя привычка всё контролировать кричала, что я совершаю ошибку. Что нельзя доверять человеку, который делал тебе больно. Что романтические жесты не отменяют прошлого.
Но в груди, там, где пряталось то самое предвкушение, зародившееся вместе с лилиями, что-то шевельнулось. Что-то тёплое, осторожное, почти несмелое. Может, это была весна. Может, надежда. Может, я сама.
— И всё же, — сказала я, чувствуя, как уголки губ поднимаются в неуверенной улыбке. — Лилии. Дорого. И платье. Ты разорился?
Он улыбнулся в ответ — и в этой улыбке я вдруг увидела того мальчишку, но не злого, а растерянного, который не знал, как подойти к девочке с косичками.
— Стоило того, — сказал он. — Ты пришла.
Свечи на столе горели ровным пламенем, над головой сияли звёзды, а где-то внизу шумел город, не подозревая, что на этой террасе только что началась история, которой никто не мог предсказать финал.
Я сидела напротив Алексея Гаршина и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Медленно, осторожно, как бутон, который решается раскрыться навстречу весеннему солнцу.
Я не знала, чем это закончится. Но я была здесь. Я пришла. И это уже было больше, чем я могла себе представить.
Глава 3
Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом со свечами и цветущими ветвями, и я всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле. Алексей Гаршин. Тот самый Алексей Гаршин, чьё имя я вычеркнула из памяти семь лет назад, стерев его из своей жизни так же тщательно, как стирала с доски ненавистные карикатуры, которые он рисовал. И вот он здесь, смотрит на меня серыми глазами, в которых нет ни капли той наглой усмешки, что я помнила. Только напряжение. И надежда.
Я молчала. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, слишком много слов рвалось наружу, но они застревали в горле, сплетаясь в тугой клубок обиды, гнева и недоверия. Я смотрела на него и видела не этого мужчину в дорогом костюме, а того мальчишку в растянутом свитере, который вырывал у меня из рук дневник и громко читал оценки на весь класс. Который прятал мои рисунки, а потом разыгрывал спектакль, «находя» их в мусорке. Который смеялся, когда я краснела, и становился особенно жестоким, когда видел, что я вот-вот заплачу.
Он, кажется, чувствовал моё состояние. Не торопил, не настаивал, просто сидел и ждал, положив руки на стол, открыто, не скрещивая их в защитном жесте. Я заметила, что он даже дышит медленно и осторожно, будто боится спугнуть.
— Ты сказал, что хочешь извиниться, — наконец выдавила я. Голос звучал глухо, чужим. — Извиниться за что? За семь лет? Ты представляешь, что это было? Ты представляешь, каково это — каждый день приходить в школу и знать, что тебя там ждёт очередная «шутка»?
— Представляю, — тихо сказал он.
— Нет, не представляешь! — во мне вдруг вскипело то, что я так долго прятала. Семь лет я убеждала себя,