Коридор кардиологического отделения был длинным, с выкрашенными в бледно-зеленый цвет стенами и казенными люминесцентными лампами под потолком. В семь утра здесь было тихо, только редкие шаги медсестер и приглушенный звук телевизора из какой-то палаты — кто-то из пациентов смотрел утренние новости.
Первая палата. Двое мужчин, оба после инфаркта. Я зашла, поздоровалась, спросила о самочувствии. Тот, что помоложе, — Вадим, сорока трех лет, водитель дальнобойщик — жаловался на слабость. Я послушала его, объяснила, что слабость — это нормально, организм восстанавливается. Второй, дед Сережа, как я его про себя называла, семидесяти двух лет, бодрился, рассказывал анекдот про гаишника и скорую. Я улыбнулась вежливо, отметила в карте, что все стабильно, и пошла дальше.
Вторая палата. Пожилая женщина, Марья Ивановна, с мерцательной аритмией. Она встретила меня жалобой на то, что «молоко в буфете несвежее». Я записала жалобу, хотя знала, что молоко привозят каждый день. Марья Ивановна любила жаловаться, это было ее способом общения. Я выслушала, кивнула, пообещала разобраться.
Третья палата. Мужчина с гипертоническим кризом, поступил вчера вечером. Состояние улучшилось, давление снизилось, он спал, и я решила его не будить. Медсестра записала показатели ночью — все в норме.
Четвертая палата. Двое пожилых мужчин, оба тихие, спокойные. Один читал книгу в очках с толстыми линзами, второй смотрел в окно на серое небо. Я спросила о самочувствии, оба ответили односложно: «Нормально». Я проверила давление, пульс, сделала пометки в картах.
И наконец — пятая палата.
Я остановилась перед дверью на секунду, перевела дыхание. Пятая палата была одноместной — привилегия, которую я иногда выбивала для пациентов, нуждающихся в покое. Сейчас там лежал Михаил Владимирович. Я помнила его историю: тридцать четыре года, архитектор, поступил с инфарктом миокарда две недели назад. У нас, в кардиологии, такие пациенты — не редкость, но этот был особенным. Не потому, что тяжелый. Наоборот, он шел на поправку хорошо. Особенным он был по другой причине.
Я вошла.
Палата была небольшой, но уютной — насколько может быть уютной больничная палата. Кровать у окна, тумбочка, стул, раковина в углу. На подоконнике стояла небольшая коробка с карандашами и стопка бумаги — я разрешила ему рисовать, это помогало отвлечься от тревожных мыслей.
Михаил сидел на кровати, откинувшись на подушки, и смотрел в окно. На нем была стандартная больничная пижама — синяя, с белой полоской, — но почему-то на нем она не выглядела казенной. Может быть, из-за плечей — широких, несмотря на болезнь, или из-за того, как он сидел — прямо, спокойно, не сутулясь. У него были темные, чуть вьющиеся волосы, не слишком короткие, и профиль, который я, если честно, иногда ловила себя на мысли, что он красивый. Но это были непрофессиональные мысли, и я их быстро гасила.
— Доброе утро, Михаил Владимирович, — сказала я, закрывая за собой дверь.
Он повернул голову, и я встретилась с его глазами. Серые, с темным ободком, очень внимательные. За две недели я привыкла к этим глазам — в них не было ни страха, который я часто видела у пациентов, ни агрессии, которую проявляли некоторые мужчины, попавшие в больницу и оттого чувствующие себя уязвленными. В них была спокойная, взрослая грусть, и еще — какой-то свет, который я не могла определить словами.
— Доброе утро, Наталья Сергеевна, — ответил он. Голос низкий, чуть хрипловатый — следствие успокоительного, которое ему дали ночью. — С праздником вас.
— Спасибо, — я подошла к кровати, взяла карту, висящую на спинке. — Как спалось? В карте написано, что вы просыпались.
— Да, немного тревожился. Ничего страшного.
— О чем тревожились? — спросила я профессиональным тоном, но в душе уже знала ответ. Мы говорили об этом на прошлой неделе — его тревожило будущее. Работа, которую он оставил на середине проекта. Строительная площадка, на которой его ждали. Дом, в который он вернется один.
— Да все о том же, — он слегка улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. — Но вы же сказали, что тревога — это плохо для сердца.
— Сказала. И повторю. Вам нужно учиться переключаться. Рисование помогает?
— Помогает. — Он кивнул в сторону подоконника. — Я вчера нарисовал вид из окна. Хотите посмотреть?
Я не хотела. У меня был обход, за мной ждали еще пятнадцать пациентов, а потом нужно было заполнять карты, корректировать назначения, обсуждать с заведующим сложные случаи. Но он смотрел на меня с таким спокойным ожиданием, что я не смогла отказаться.
— Покажите, — сказала я, откладывая карту.
Он протянул руку к подоконнику, взял лист бумаги и подал мне. Это был набросок, сделанный простым карандашом. Я не разбиралась в рисунке, но даже мне было понятно: он умеет. Вид из окна — крыша соседнего корпуса, голые деревья, клочок серого неба — был передан не просто как картинка, а как настроение. Тоска по теплу, ожидание перемен, ощущение, что где-то там, за этим серым небом, все-таки есть солнце.
— Хорошо, — сказала я, возвращая рисунок. — Вам талант помогает отвлекаться от тревоги.
— Да. Только здесь, — он слегка кивнул на окно, — природа не очень вдохновляет. Все серое.
— Весна придет, — сказала я стандартную фразу, которую говорят все врачи всем пациентам, когда хотят подбодрить.
— Придет, — согласился он, но посмотрел на меня так, будто я сказала что-то большее, чем просто дежурное утешение.
Я взяла фонендоскоп, приложила к его груди. Он послушно задержал дыхание, потом выдохнул. Сердце билось ровно, чисто, без шумов. Я слушала и чувствовала под пальцами тепло его тела через тонкую ткань пижамы. Это было нормально — я слушала сотни пациентов, это моя работа. Но почему-то именно сейчас я поймала себя на том, что считаю удары дольше, чем нужно.
— Хорошо, — сказала я, убирая фонендоскоп. — Давление?
— Сто двадцать на восемьдесят, — ответил он. — Медсестра измерила в шесть утра.
— Отлично. Сегодня еще сдадите анализы, и если все хорошо, начнем готовиться к выписке.
— Выписка, — повторил он, и в его голосе я не услышала радости. Обычно пациенты ждут этого момента с нетерпением. Он же сказал это так, будто речь шла о чем-то не очень приятном.
— Вас что-то беспокоит в связи с выпиской? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос звучал профессионально, а не как личное участие.
Он помолчал, глядя в окно. Потом сказал:
— Не знаю. Наверное, страшно возвращаться. Там все напоминает о том, что случилось. Как я… ну, вы знаете.
Я знала. Я читала его историю. Инфаркт случился на стройке, в одиночестве, поздно вечером. Он успел вызвать скорую, но пока они ехали, успел пережить несколько минут, которые, как он