Я не позволяла себе расстраиваться. Он занят, у него работа, он обещал приехать вечером. Я соберусь, надену красивое платье, мы сходим в ресторан, как он обещал. Или не сходим — я не знала. Он не говорил о планах. Может быть, забыл. Может быть, у него нет времени. Я не хотела думать об этом.
Я оделась, надела белый халат, собрала волосы в хвост. В зеркале отражалась женщина, которая изменилась за этот год. В ее глазах появился свет, на губах — легкая улыбка. Она больше не была вечно занятой стервой, которая боялась чувствовать. Она была невестой. Любимой. Живой.
Я вышла из дома, села в машину, поехала на работу. Город просыпался, и в воздухе пахло весной — той самой, которую я так долго ждала. Март в этом году был теплым, снег растаял, и на деревьях набухали почки. Я смотрела на них и думала о том, что через месяц зацветут азалии на аллее, названной в мою честь. А через два — мы поженимся.
В больнице меня встретила Настя. Она стояла на посту, и на ее лице было такое выражение, будто она знала что-то, чего не знала я.
— С праздником, Наталья Сергеевна! — сказала она, и в ее голосе было что-то, что заставило меня насторожиться.
— Спасибо, Настя, — ответила я. — Как ночь?
— Спокойно, — она улыбнулась. — Вас в ординаторской ждут.
— Ждут? — я удивилась. — Кто?
— Увидите, — она подмигнула. — Идите, не задерживайтесь.
Я пошла по коридору. Сердце билось быстрее, хотя я не понимала, почему. В отделении было тихо, пациенты еще спали, и только мои шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Я подошла к ординаторской, взялась за ручку двери. Она была закрыта. Странно — обычно дверь была открыта.
Я повернула ручку, толкнула дверь и замерла на пороге.
Я не могла дышать. Я не могла говорить. Я не могла думать. Я просто стояла и смотрела.
Ординаторская утопала в ромашках. Они были везде — на столе, на подоконнике, на стульях, на полу. Белые, нежные, с желтыми серединками, они стояли в вазах, в банках, в кружках, в любых емкостях, которые можно было найти. Их было так много, что воздух стал густым от их запаха — горьковато-свежего, травяного, напоминающего о поле, о лете, о том дне, когда все началось.
Я сделала шаг внутрь. Лепестки касались моего лица, рук, халата. Я шла по этому белому морю, и перед глазами стояли слезы. В центре ординаторской, у моего стола, стоял он. Михаил. В темном костюме, с галстуком, с коробочкой в руках. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько любви, что мир вокруг перестал существовать.
— Натали, — сказал он. — С праздником.
Я не могла говорить. Я стояла, смотрела на него, на ромашки, на коробочку в его руках, и чувствовала, как слезы текут по щекам.
— Как… — прошептала я. — Как ты…
— Семен Борисович помог, — он улыбнулся. — И Настя. И Леночка. И все, кто тебя любит. Мы готовили это три дня.
— Но стройка… ты сказал, что стройка…
— Стройка подождет, — он шагнул ко мне. — Сегодня — самый важный день в моей жизни. Я не мог его пропустить.
Он встал на одно колено. Прямо среди ромашек, на полу ординаторской, где я провела столько часов, спасая чужие сердца. Он открыл коробочку. Кольцо — то самое, которое я нашла в холодильнике, — сверкало в свете утреннего солнца.
— Натали, — сказал он, и голос его дрожал. — Год назад ты приняла от меня цветы как врач. Ты поставила их в кружку с надписью «Лучший доктор» и подумала, что это несерьезно. Но это было серьезно. Это было самое серьезное, что случалось в моей жизни. Потому что в тот день я понял: есть женщина, ради которой стоит жить. Ради которой стоит дышать. Ради которой стоит просыпаться каждое утро и засыпать каждую ночь.
Я плакала. Слезы текли, и я не вытирала их. Он смотрел на меня, и в его глазах были слезы — мужчина, который пережил инфаркт, который строил парки, который рисовал меня цветущей веткой, плакал на коленях среди ромашек.
— Я долго не решался, — продолжал он. — Я боялся. Боялся, что не смогу быть тем, кого ты заслуживаешь. Боялся, что мое сердце подведет. Боялся, что ты всю жизнь будешь лечить меня, а не жить со мной. Но потом я понял: ты не хочешь меня лечить. Ты хочешь меня любить. Так, какой я есть. С моим сердцем. С моими страхами. С моей любовью.
Он взял мою руку. Я чувствовала, как его пальцы дрожат.
— Натали, — сказал он. — Я хочу лечить тебя. Не как врач. Как мужчина. Я хочу лечить тебя от одиночества, от страха, от того, что ты забываешь, какая ты красивая. Я хочу лечить тебя каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. Я хочу быть твоим лекарством. Твоим счастьем. Твоей жизнью. Выйдешь за меня?
Я стояла среди ромашек, смотрела на него — на коленях, с кольцом в руках, с глазами, полными слез и любви. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как слезы текут по щекам, как мир замирает.
— Да, — сказала я. И голос мой не дрожал. — Да, да, да. Тысячу раз да.
Он надел кольцо мне на палец. Оно было маленьким, изящным, с бриллиантом, который сверкал в свете утреннего солнца. Я смотрела на него и не верила своим глазам. Мы уже были помолвлены, но это было другое. Это было 8 Марта, год спустя. Это было в ординаторской, где все началось. Это было среди ромашек, которые стали нашим цветком. Это было правильно.
Он встал, обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала, как его сердце бьется — ровно, сильно, уверенно. Не учащенно, не тревожно. Спокойно. Потому что страх ушел. Потому что мы были вместе. Потому что это и есть любовь — та, ради которой стоит жить. Дышать. Ждать. Надеяться.
— Я люблю тебя, — прошептал он.
— Я люблю тебя, — ответила я.
Мы стояли в ординаторской, среди ромашек, и я слышала, как за дверью кто-то аплодирует. Настя, Леночка, Семен Борисович — они стояли в коридоре и смотрели на нас с улыбками. Я не знала, как долго они там были, но мне было все равно. Я была счастлива.
— Наталья Сергеевна, — сказал Семен Борисович, заходя в ординаторскую. — Поздравляю. Вы заслужили