Мужчина смотрел на меня. В его глазах была мольба — спасите. Я видела этот взгляд сотни раз. Он всегда был одинаковым — независимо от возраста, пола, социального статуса. В этот момент человек не думает о деньгах, о работе, о семье. Он думает только об одном: «Я не хочу умирать».
— Все будет хорошо, — сказала я ему, сжимая его руку. — Мы вас не отпустим.
Это была ложь. Я не знала, будет ли хорошо. С таким давлением, с такой кардиограммой — шансы пятьдесят на пятьдесят. Но я не могла сказать правду. Правда убивает быстрее, чем инфаркт.
Мы закатили его в реанимационную, подключили мониторы, поставили катетеры. Я работала быстро, пальцы двигались автоматически, как у пианиста, который играет этюд, разученный до боли. Тромболизис. Контроль давления. Анализ крови на тропонин. Вызов кардиохирурга.
Через два часа давление стабилизировалось. Кардиограмма показывала некоторое улучшение. Мужчина заснул — вернее, потерял сознание от усталости и лекарств. Я стояла у его кровати, смотрела на монитор, где пульсировала зеленая линия, и чувствовала, как усталость наваливается на плечи тяжелым грузом.
— Наталья Сергеевна, — ко мне подошла дежурная медсестра, — вы бы поели. Вы с утра ничего не ели.
— Потом, — отмахнулась я.
Я отошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном был день — серый, мокрый, без просвета. 9 Марта. Вчера был праздник. Сегодня — обычный рабочий день.
Я закрыла глаза и вдруг — ни с того ни с сего — вспомнила ромашки. Они стояли у меня в ординаторской, в кружке на столе. Белые лепестки, желтые серединки. Я поставила их туда утром, перед тем как пришла Настя.
Почему я их не выбросила? Я всегда выбрасывала цветы от пациентов. Или оставляла медсестрам. Но эти… я поставила их на свой стол. Туда, где их видели все. Где они стояли как… как что? Как признание? Как напоминание? Как маячок?
Я открыла глаза, отлепилась от окна. В реанимационной было тихо, только пищал монитор и гудела вентиляция. Мужчина на кровати дышал ровно, глубоко. Я еще раз проверила его показатели, сделала пометки в карте и вышла в коридор.
По пути в ординаторскую я встретила Леночку. Она шла с анализами, увидела меня и улыбнулась.
— Наталья Сергеевна, с прошедшим вас! Как тот пациент? Из приемного?
— Стабилен, — ответила я. — Леночка, вы сегодня работаете?
— Да, я в смене. А что?
— Ничего. Спасибо.
Я пошла дальше. В ординаторской никого не было. На столе, среди бумаг и карт, стояли ромашки. Я села на свое место, посмотрела на них. За день они чуть подвяли — кончики лепестков стали прозрачными, стебли слегка поникли. Я взяла кружку, долила воды, поправила цветы.
— Держитесь, — сказала я им тихо. — Я тоже держусь.
И сама не поняла, к кому это обращено — к цветам или к себе.
Я достала телефон. На экране — ни одного пропущенного звонка, ни одного сообщения. Мама не звонила сегодня — наверное, решила, что я работаю и не стоит отвлекать. Подруги — те, что остались со времен университета, — писали вчера в общий чат: «С праздником, девчонки!». Я ответила смайликом и больше ничего. Они уже привыкли, что я всегда занята. Они перестали приглашать меня на встречи. Перестали спрашивать, почему я одна. Перестали пытаться меня с кем-то познакомить.
Я открыла чат с мамой. Последнее сообщение — вчерашнее: «Натали, с праздником! Позвони, когда освободишься». Я так и не позвонила. Напишу завтра.
Я отложила телефон, взяла в руки карту Михаила Владимировича. Открыла, пробежалась глазами по записям. Сегодня он сдавал анализы. Если все хорошо, завтра-послезавтра можно выписывать.
Выписка. Он уедет. Вернется в свою жизнь — к проектам, стройкам, подрядчикам, которые срывают сроки. Я останусь здесь. В ординаторской с ромашками на столе.
Я закрыла карту. Посмотрела на ромашки. Они смотрели на меня в ответ, и в их молчании было что-то утешительное. Они не задавали вопросов. Не требовали ответов. Они просто были — живые, светлые, настоящие.
Может быть, в этом и есть счастье? В том, чтобы просто быть. Быть здесь. Быть собой. Быть женщиной, которая ставит ромашки в кружку и смотрит на них в перерывах между спасением жизней.
Я усмехнулась своим мыслям. Наталья Сергеевна, заведующая кардиологическим отделением, тридцать два года, сидит в ординаторской и философствует о счастье. Семен Борисович сказал бы: «Наташа, вы слишком много работаете, вам нужен отпуск». Но отпуск у меня был два года назад. Я съездила на море, одна, пролежала три дня на пляже, сгорела на солнце и вернулась раньше срока, потому что скучала по работе. Это ненормально. Я знаю. Но я не знаю, как по-другому.
В дверь постучали. Три коротких удара.
— Да, — сказала я, выпрямляясь.
Дверь открылась. На пороге стоял Михаил Владимирович. В больничной пижаме, поверх которой был накинут халат. В руках — ничего. Он смотрел на меня, и в его глазах было то же спокойствие, что и вчера.
— Михаил Владимирович, — я встала. — Вам нельзя ходить по коридору.
— Я знаю, — сказал он. — Я хотел спросить, можно ли мне сегодня… Но я вижу, вы заняты. Извините, я приду позже.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но я окликнула:
— Подождите.
Он обернулся.
— Что вы хотели спросить?
— Можно ли мне сегодня выйти на прогулку во двор? Погода вроде наладилась, и я… мне нужно подышать воздухом. Если вы разрешите.
Я посмотрела в окно. Действительно, дождь прекратился, облака разошлись, и в щели между ними пробивался солнечный свет — робкий, бледный, но настоящий.
— Хорошо, — сказала я. — Но не больше пятнадцати минут. И одевайтесь теплее.
— Спасибо, — он улыбнулся, и улыбка у него была — та самая, открытая, светлая. — Наталья Сергеевна… ромашки стоят.
Я посмотрела на стол.
— Да, стоят.
— Они вам нравятся?
Я хотела сказать: «Это просто цветы», но слова застряли в горле.
— Нравятся, — сказала я тихо.
Он кивнул, как будто это было самое важное, что он хотел услышать. И вышел, закрыв за собой дверь.
Я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на ромашки. Они стояли в кружке, чуть наклонив головки набок, и в их молчаливом присутствии было что-то такое, что заставляло сердце биться чаще.
Я взяла телефон, нашла мамин номер и нажала вызов.
— Натали! — голос мамы был удивленным и радостным. — Ты звонишь! С праздником, дочка!
— С праздником, мам, — сказала я. — Как у вас дела?
— Да все хорошо. Папа свой гараж ремонтирует, я пирог испекла. А у тебя как? Как работа?
— Работа нормально, — я помолчала. —