— Ты думаешь о своём спутнике? — Скользкий голос Альбатроса стучится в углы моей клетки.
Я вздрагиваю. Он что, сидел в темноте всё это время? Он вообще двигается? Или просто часами наблюдает за мной?
— Да, — отвечаю я просто. Сейчас нет смысла лгать.
— И, полагаю, ты гадаешь, когда же он придёт тебя спасать? — спрашивает Альбатрос.
Я киваю в темноте, зная, что он не видит моего движения. Или… может, видит? Из его горла вырывается тёмный, вымученный смешок.
— Прости, но мне действительно забавно. Ты не понимаешь, как всё устроено на самом деле. Ты как младенец в колыбели, ждущий набухшую грудь матери. Своей мёртвой матери, которая никогда не придёт. Но ты же ещё плод — ты не знаешь, что умрёшь от голода в ожидании молока.
Я цепенею. Мои лёгкие сжимаются, словно скрежещущие зубы, притягивая органы к центру тела, будто они на верёвочках. Мёртва?
Ещё один грудной смешок.
— Ну, твой спутник не совсем мёртв, но он никогда не придёт за тебя. Ты бы смирилась, если бы знала детали его состояния.
Я выдыхаю ядовитый воздух, который уже начал разъедать нежную оболочку лёгких. И снова играю по его правилам.
— Поможешь мне понять, Альбатрос?
Он мурлычет, довольный и снисходительный к моей просьбе о новых знаниях.
— Мне действительно кажется жестоким и необычным позволять тебе бродить по миру без крупицы информации, столь важной для твоего выживания. В каком мире мы живём? — Скрип дерева, будто каркас стула, и шорох ткани. — Но это уже другой разговор. Главное, что тебе нужно знать: за тобой никто не придёт, Скайленна. Видишь ли, у твоего спутника мастерски раздуто эго. Он верит во всё, что мы запрограммировали его мозг. Мы хотели, чтобы он верил, что способен покорить что угодно. Что никакая защита не удержит его. Звучит знакомо, да? Наверняка ты глубоко убеждена, что этот человек неуязвим, а его разум далеко превосходит простую гениальность. Верно?
Я снова киваю. К чему он клонит?
— Я сказал, верно? — Его тон заостряется.
— Да. Верно.
— И ты, наверное, веришь, что Демехнеф не смогли его сдержать или контролировать. Что они годами гонялись за ним, а он каждый раз их переигрывал. Ведь если его разум настолько превосходит любые технологические и научные достижения, как кто-то может помешать ему получить то, что он хочет? Верно?
Я сжимаю прутья. Гнев давит на рёбра.
— Да.
Из угла, где сидит Альбатрос, доносится постукивание. Затем прерывистая пауза. Звук глотка из чашки.
— Теперь я постараюсь сказать это максимально деликатно и чутко, насколько позволяет моё сердце. Без смеха, замечу. — Преувеличенный вздох. — Это ложь, которую в него вложили в детстве. Всё, во что он верит сейчас, мы заставили его поверить. Он часть эксперимента, это правда. Но суть эксперимента — заставить его юный разум искренне верить, что он превосходит человеческую расу. Он не совершил ни одного действия без нашего одобрения. Не осуществил ни одного побега без того, чтобы мы первыми не отперли двери. Он никогда не сможет проникнуть в эту комнату. В это здание. На эту территорию. Он будет пытаться и терпеть неудачу. Снова и снова. И это будет концом эксперимента.
Я уставилась в темноту, яростно моргая. Не могу переварить его слова. Они отскакивают от моих ушей, как камень, скользящий по воде.
— Другой способ взглянуть на это: если бы мы заставили человека верить, что он умеет летать. Прицепили бы страховку, стёрли память о ней, и всю жизнь он был уверен, что парит в облаках. А потом, в один день, мы сорвали бы её — и он разбился бы насмерть. Разве это не продуманный финал? Какое театральное завершение его ждёт. Мы увидим, что происходит с человеческим разумом, когда реальность просачивается сквозь пальцы, и перед ним остаётся лишь отвратительное зеркало, показывающее, насколько он на самом деле жалок и беспомощен.
Мои зубы скрежещут, а его острые слова вонзаются в самое нутро моей преданности Дессину. Кейну. И в этом всё дело — я чувствую это, как часть своего тела. Моё уважение к нему прикреплено ко мне, как рука к плечу. Отрезать его — значит истечь кровью.
Я не верю в его слова. Моё уважение даже не позволяет задуматься об этом. Но то, что Альбатрос считает, будто я куплюсь на это, просто отвратительно.
— Ты лжец! — я кричу, и высота собственного голоса ошеломляет меня. — Ты думаешь, я поверю в эту чушь? Может, ты и заставил меня поверить, что у меня сломана ключица или что я ослепла, но ты никогда не поколеблешь мою надежду!
Мои пальцы сжимают прутья, натирая волдыри, пока я дёргаю их взад-вперёд.
Альбатрос хихикает, словно звон бокалов.
— Зачем мне лгать? Я никогда не лгу, когда учу. А это, моя девочка, — семинар, который я провожу специально для тебя. — Его самодовольная ухмылка сочится в голос, как отрава из канализации, как грязь из-под болотного камня.
— Он придёт за мной, — шепчу я, и в словах горит раскалённое железо обиды. Это шёпот уверенности.
— Даже если придёт, моя девочка, эти стены неприступны. В этом учреждении меры безопасности такие, что твоё прежнее место работы покажется детской площадкой.
Он снова смеётся. Поправляется в кресле. Я отпускаю прутья.
— Я закончила разговор.
— Да, закончила.
33. Во Тьму
Он придет за мной. Он придет за мной. О н п р и д е т з а м н о й.
Мой пульс так частый, такой громкий, что бьется в яремной вене, как барабанная дробь в ушах. Я просыпаюсь от тупой волны голода, лишь чтобы снова ощутить шок от неподвижности в полной темноте. Я не знаю, сколько времени проспала. Даже не помню, как заснула. Как долго я здесь? Уже недели? Дессин никогда не позволил бы держать меня в заточении так долго. Что-то не так.
Оставаться одной в этой бесконечной тьме — хочется кричать о помощи, бить по клетке, пока зубы не затрясутся. Хочется бороться, чтобы сбежать. Но что, если Альбатрос сломает еще одну кость? Что, если Абсент снова начнет кормить меня насильно? Я разрываюсь между тем, что сделало бы Дессина гордым, и страхом перед неизвестным.
Я пытаюсь сохранять спокойствие. Нет смысла сейчас поддаваться панике. Вероятно, этого-то Альбатрос и ждет. Он хочет, чтобы я впала в истерику. Должно быть, это его тактика. Использовать изоляцию, чтобы свести меня с