У меня внутри все неприятно сжимается.
Пять процентов.
Какую точную оценку я дала.
Я не стала скрывать. Рассказала ему в целом что и как, кого и как. Не вижу смысла скрывать, тем более, ну как, о своих моментах он был со мной откровенен.
Потом я прошлась, собрала волосы, надела сверху костюм… и…
Меня на мгновеное вдруг пробивает это унизительное «мы еще могли бы постараться».
Это идиотское желание сохранить то, что уже один раз все… просто потому, что страшно признать: назад не собрать.
Я медленно киваю.
– Но не будем о грустном, – говорю я уже тише, больше себе, чем ей.
Великий и внимательнейший слушатель поджимает губы в короткой, понимающей улыбке.
-– Не будем, – соглашается Павлин.
– Ага. — Выдаю я короткое.
– Как ты думаешь, зачем? Мотивы убийцы? — он переводит тему.
Я тоже смотрю туда, куда он.
На комнату. На детали. На следы.
На то, что уже успело рассказать больше, чем люди.
И отвечаю, не отрывая взгляда:
— Не знаю. Всякое может быть. Люди убивают по разным причинам. Особенно тех людей, которые им не угодны.
— Особенно тех, кто знает их пороки и слабости.
– Это точно. Мы не любим тех, кто на знает.
Мы медленно ходили по дому, и чем дольше я здесь находилась, тем сильнее меня накрывало этим странным ощущением.
Дом был большой, работы валом.
Снаружи – красивая картинка. Высокий забор, аккуратный двор, дорожки, подсветка, терраса, все как у людей, которые любят, чтобы на них смотрели с завистью.
А внутри… внутри было пусто. Не в смысле мебели. Мебели как раз хватало. Дорогой диван, тяжелые шторы, деревянные полки, камин, кухня как с картинки, лестница на второй этаж, картины, книги, декор, какие-то статуэтки, рамки, свечи. Все на месте. Все красиво. Но у таких домов всегда есть одна особенность – они либо как клетка, либоо как уютное гнездышко.
Этот был как выставочный образец из пластмассы.
Как будто здесь не жили, а играли в хорошую жизнь. И от этого у меня внутри опять неприятно дернулось.
Слишком уж часто за красивыми фасадами оказывалась такая гниль, что потом отмываться приходилось месяцами.
И не только от крови, в данном случае.
Мы шли из комнаты в комнату, уже не спеша.
Первый ажиотаж прошел, ребята работали по своим точкам, кто-то фотографировал, кто-то снимал мелочи, кто-то перепроверял, а мы с Завьяловым, как два самых умных идиота, снова кружили по этому дому, будто сам дом сейчас возьмет и признается сразу во всем, чтобы мы не тратили время.
Я трогала взглядом детали, привычно отмечала несостыковки, а он шел рядом, иногда молчал, иногда что-то комментировал.
И вот это было, пожалуй, самым странным за весь день – мне с ним было легко молчать.
Не надо было заполнять паузы.
И это после Андрея вообще ощущалось как что-то из области фантастики. Потому что дома у нас давно уже даже тишина была не тишиной, а каким-то тупейшим раздражением.
Каждый молчит, но внутри у обоих уже скандал. Рвать и метать охото.
– Любишь такие дома? – спросил он вдруг, остановившись у полки с дурацкой фарфоровой птицей.
– Ненавижу, – честно ответила я.
– Даже так?
– Угу. Они все одинаковые. Красивые, дорогие, правильные тут такие типо живут, аристократы. А потом открываешь дверь спальни или кухни – и там либо изменены, либо кредиты, либо еще хлеще, все вместе, скандал на скандале и куча незаконного.
Он тихо ухмыльнулся, глянул на меня искоса и пошел дальше.
– Очень жизнеутверждающе.
– Я стараюсь.
Мы прошли в гостиную, потом в кабинет, потом на кухню.
Я машинально заглядывала в ящики, отмечала, что лежит не там, где должно, где что-то трогали, где что-то пытались вернуть на место слишком быстро.
Завьялов тоже не стоял столбом. И вот это меня снова царапнуло. Он не изображал большого начальника. Не ходил с важным лицом, не тыкал пальцем в очевидное, не мешался под ногами.
Он реально смотрел. Думал. Замечал. И чем дольше я это видела, тем сильнее меня это бесило.
Потому что мне нравилось. А мне не надо, чтобы нравилось.
– У тебя вообще есть жизнь вне работы? – спросила я, пока мы поднимались снова на второй этаж.
– Смотря что считать жизнью.
– Ну не знаю. Людей. Увлечения. Что-то, кроме твоей любимой привычки бесить женщин.
– Рыбалка.
Я даже остановилась на ступеньке и обернулась.
– Что?
– Рыбалка, – повторил он уже с усмешкой. – Что тебя так удивило?
– Все. Абсолютно все. Ты и рыбалка вообще не стыкуетесь.
– Почему?
– Потому что ты похож на человека, который пьет дорогой кофе, смотрит на всех сверху вниз и читает нравоучения.
– А я еще, оказывается, зимой люблю сидеть на льду с термосом и материться, когда не клюет.
Я уставилась на него и, против воли, рассмеялась.
– Нет, ну это вообще прекрасно. Гроза отделов и такой… с удочкой?
– И с буром, – спокойно добавил он.
– Господи.
– Что?
– Я сейчас тебя вообще перестану воспринимать всерьез.
– Поздно. Ты и так уже давно меня не воспринимаешь как положено.
– Сам виноват.
Глава 49
Алла
Он усмехнулся, пропуская меня вперед в спальню, и я сделала шаг вперед.
– Люблю зимой, – продолжил он, пока я осматривала тумбу у кровати. – Там голова хорошо встает на место. Тишина, мороз, никого вокруг. Только ты, лед, термос, сигареты. И если повезет, окунь.
– Романтик, мать твою. — ухмыляюсь я.
– Не без этого.
– А летом?
– Летом тоже можно, но зимой лучше.
– Почему?
– Потому что зимой никто над ухом не жужжит. Комарья нет.
Я подняла на него взгляд и фыркнула.
– А вот это уже очень похоже на тебя. Мисстер-бука.
– Спасибо.
– Это не комплимент.
– Я знаю.
Я отошла к окну, провела пальцем по подоконнику, глянула на двор, на темные кусты, на подсветку у дорожки. И сама не заметила, как вопрос, который вертелся у меня с тех пор, как он сел рядом со мной в машине, сам вылез наружу.
– Почему ты не женат?
Он не дернулся. Даже не удивился. Только на секунду задержал взгляд на моем лице.
Не усмехнулся. Не начал юлить. И вот это, наверное, задело сильнее всего.
Потому что после