И с этим словами Мурчин стала поспешно собираться. Предупредила о том, что не стоит обращать внимание на изменения, которые претерпевает мертвое тело Ронды и ушла в кромешную ночь…
Раэ вряд ли смог заснуть. Что ж, раз у него есть время, это все надо успеть записать, ведь эти сведения он был обязан доложить начальству. И если уж он остался один, рядом с бумагой и перьями... Ка рассвету он успел написать рапорт и запечатать его под любопытными взорами альвов, а когда поднял голову от письма, то заметил через панорамное окно, что занимается рассвет. Ранний рассвет дня солнцестояния. Оконное стекло зазолотилось. Ронда лежала под его первыми лучами, и Раэ заметил над ней какую-то вьющуюся на свету пыль.
Альвы устроились перед Рондой, посвистывали, растопырив уши, и смотрели на нее, как на представление. Это еще что такое?
День наступал. И в свете утренних лучей Раэ видел, что пыли над Рондой вьется все больше. И тогда он осмелился подойти к столу, на котором лежала архиведьма. И тогда он увидел, как рассыпается Ронда, словно прогоревшая хворостина, которую ткнули кочергой… У нее уже не было лица, платье было почти что пустым. Альвы посвистывая прощались с Рондой. Солнце не успело взойти надо горизонтом, а от архиведьмы осталась лишь горстка не то пепла, не то праха. Альвы молчали.
Глава 80. Ведьма собирается на шабаш
И Мурчин вернулась, когда солнце было высоко в небе, а измученный минувшими событиями Раэ прикорнул на краешке кроватки как стыдливый приживала. Он проснулся от ее шлепка, который, должно быть, ей показался очень задорным:
— Вставай, лежебока!
Ведьма была очень, очень довольна собой. Значит то, из-за чего она ушла в ночь — удалось. О, еще бы… Она только что посетила ванну, была розовой, распаренной, благоухающей травами, с мокрыми волосами до пола.
Раэ ждало быстрое умывание, легкий перекус, письменный стол и… толстенный философский опус как основное блюдо на этот день.
— Выучишь все от сих до сих, — приказала Мурчин, клацая длиннющим когтями по строчкам, — я с шабаша утром прилечу и проверю!
Если бы Раэ раньше не был знаком с этим трудом, он бы пришел в ужас. Нельзя сказать, что его мучили похмелье и бессонница — вино оказалось легким, а спать в Кнее, он, похоже, из-за ведьмы скоро разучится. Но голова у него была тяжела и разбирать сложные обороты этого философа ему было бы не под силу. Хорошо, что он и так знал, что написано в этой книге, и мог не зубрить, а исподтишка наблюдать за Мурчин.
Та принялась собираться на шабаш. И Раэ не удивился, почему, скажем, этот шабаш был приурочен к самому длинному дню в году: иначе бы ведьмы не успели к нему приготовиться. Прямо при нем Мурчин принялась растираться какими-то не то мазями, не то маслами. По покоям разнеслись душистые запахи гардении и других цветов.
Все это Мурчин проделывала в двух шагах от своего ученика, хотя в ее необозримой комнате можно было это делать где угодно. Ведьма пристроилась рядом с Раэ, якобы для того, чтобы наблюдать, как тот штудирует книгу и помочь ему, если ему что-то будет непонятно. Конечно, она ожидала от Раэ расспросов не о скучном философе, а о том, где была и что делала. Но тот не желал расспрашивать. И так было все ясно, ясно и противно: Мурчин была у лича, Мурчин его сломила. И наверняка это была настолько отвратительная сцена, что это даже к лучшему — не знать ее подробностей. И без того все предсказуемо: да, Мурчин заставила бывшего магистра склонить шею под хомут и да, она полетит на нем верхом на шабаш. И снова по углам комнаты вскручивали вихри невидимые слуги-сильфы: Мурчин снова получила их от окончательно побежденного Эне в полное и безоговорочное распоряжение.
И сильфы расстарались. Ведьма с большим удобством устроилась на низком кресле, а вокруг кружился хоровод ванночек, подносиков, зеркалец, реявших в воздухе. Так ли уж ты их не любишь — этих сильфов, Мурчин?
Ведьма ничуть не сердилась на своего ученика из-за того, что тот забывался и отрывался от книги, смотрел поверх текста, как сильфы распушили и высушили ее великолепные пепельные волны волос и собирают их в сетку, приподняли подол ее сорочки и умащивают маслами колени и пятки ее удивительно стройных ножек, окунают в ванночку с розовой водой, подпиливают коготки и помещают их в серебряные футляры. Раэ старался не смотреть. Очень старался. Но время от времени Мурчин все равно перехватывала на себе любопытные взгляды мальчишки и понимающе усмехалась.
Ну что поделаешь? Хороша же была!
Процокал мимо Раэ когтями по полу вран, делая вид, что не видит охотника, подчеркнуто почтительно поклонился Мурчин:
— Что еще прикажет госпожа?
— Лети в Аву, — не глядя на врана сказала Мурчин, которой сильфы-парикмахеры набросили на лицо едва ли не всю копну, — посмотри, что там делает потаскуха Катвиал, вечером доложишь мне…
Раэ не удержался, нарушил молчанку, когда вран вылетел в окно по одному лишь щелчку когтистых пальцев , и спросил Мурчин:
— Ты же хотела его скормить личу!
— Может, еще и скормлю, — беззаботно сказала ведьма, — а пока он меня забавляет… И пытается доказать, что будет полезен лично мне, а не Эне.
«Ну да, зараза, ты и этого к когтю прижмешь», — подумал Раэ и попытался под самодовольным взглядом Мурчин сделать вид, что углубляется в чтение.
Ведьма тем временем, не отрывая взгляда от Раэ, начала со всем тщанием одеваться в черное роскошное одеяние из трех платьев, подгоняя шлейф и длинные рукава. Серебряные и черные шелковые шнуры как змейки летали в воздухе, шнуруя платья по фигуре. Раэ хотелось делать вид, что он не замечает того, как пристально ведьма за ним наблюдает.
— Теперь ты убедился, что законы морали — всего лишь клетка? — вдруг спросила Мурчин, — Ну, скажи…
Она была великолепна, словно черная статуя самой себе в тяжелых барханных одеяниях. Ее взгляд сиял как-то по-новому. У нее было какое-то иное настроение, которое Раэ никак не мог уловить, и это было небезопасно…
Это она о чем? Ах да, это должно быть написано книге этого дурацкого мудреца!
— Да-да, — спохватился он и заводил пальцами по строчкам, — я как раз сейчас именно об этом и читаю…
— Не читай,