Стеффенс несомненно оказывал немалое влияние на Рида — посвящение Стеффенсу поэмы «День в Богемии» было признанием этого факта. Зорко и тревожно наблюдал из портлендского далека за Ридом его отец, предчувствуя близость перемен. «Смотрите, чтобы он сгоряча не приобщился к какой-нибудь вере», — писал он Стеффенсу.
Опасение, чтобы Рид ненароком не принял новой веры, владело и сознанием Стеффенса, когда он напутствовал юного друга, уезжавшего в Мексику. Либерал, впоследствии связавший свою жизнь с Америкой прогрессивной, левой, Стеффенс времен мексиканской революции был «добропорядочен». Карранса или Вилья — эта дилемма стояла и перед Стеффенсом, при этом выбор, который Стеффенс сделал, был характерен для его тогдашних взглядов... Карранса — помещик, представляющий в революции интересы национальной буржуазии. Вилья — вожак деревенской бедноты, крестьянских низов, для которых революция была насущной необходимостью, единственным выходом из нужды. Итак, Карранса или Вилья? Симпатии Стеффенса были на стороне Каррансы, и это он хотел внушить Риду. За кем пойдет Рид?
18
Здесь узловая позиция книги. Дело, естественно, не только в отношениях Рида и Стеффенса. Главное — в мировоззрении самого Рида. Собственно, для читателя это уже не проблема — Хови очень точно подвел его к выбору, к которому склонился в Мексике Рид. Читатель понимает: ну, конечно же, Рид отвергнет советы Стеффенса и пойдет с Вильей. Надо отдать должное Хови, он много сделал, чтобы у читателя на этот счет не было двух мнений. У Рида, разумеется, была уже школа «Метрополитен», но у него — и это имело решающее значение — была школа и «Мэссиз». «Убеждение, что жизненные блага распределяются между людьми с вопиющей несправедливостью», было убеждение всех, кто собирался под крышей «Мэссиз».
Почему Рид ушел из «Метрополитен» в «Мэссиз»? Конечно, дело не только в симпатиях к новым друзьям Рида, составлявшим редакцию «Мэссиз». Да, они были и моложе респектабельных редакторов «Метрополитен», и современнее, и ближе Риду по своим творческим устремлениям. Все это верно, и все-таки главное не в этом. Благопристойный либерализм «Метрополитен» был для Рида этапом пройденным, пройденным после Мексики и благодаря Мексике. Как ни смел был «Метрополитен», самое большое, на что он шел, это реформа в пределах действующей конституции. «Мэссиз» в своих наиболее радикальных выступлениях шел дальше. Именно где-то на пути между «Метрополитен» и «Мэссиз» легла та заповедная межа, которая разделяла сферу реформы и революции. Избрав «Мэссиз» и отдав ему предпочтение перед «Метрополитен», Рид показал, что он решительно пересек этот рубеж и этим недвусмысленно определил сегодняшний и завтрашний день своей жизни.
Был ли разрыв с «Метрополитен» разрывом с Карлом Хови? Совершенно очевидно, что политические позиции Карла Хови были далеко не тождественны позициям таких редакторов журнала, как Теодор Рузвельт, но и Карл Хови был буржуазным либералом. В этой связи разрыв с «Метрополитен», очевидно, знаменовал и новый этап в отношениях с Карлом Хови, хотя доброе отношение к Хови Рид сохранил на всю жизнь.
Надо отдать должное Хови: говоря о причинах перехода Рида в «Мэссиз», он проявляет достаточное понимание. Это прежде всего сказывается в том, как Хови рисует круг новых друзей Рида, всех тех, кого собрал гостеприимный салон Мейбл Додж, сыгравший столь приметную роль в формировании взглядов и вкусов Рида, кто наконец создал редакцию «Мэссиз», сообщив ей непримиримость к рутине, а заодно и к либеральному благонравию. Хови сделал это и тщательно и достоверно — дело не только в том, что многих, если не всех, о ком пишет Хови, он знал лично, автор «Львенка» сделал это талантливо.
Не будем голословны. Вот как описывает Хови Билла Хейвуда, сама личность которого оказала, как известно, на Рида столь значительное влияние.
«Автор этих строк, — рассказывает Хови, — видел Большого Билла во время забастовки в Лоренсе, в штате Массачусетс... Билл стоял на какой-то шаткой платформе, возвышаясь над огромной толпой людей, терявшейся в туманных сумерках. Мужчины, женщины, дети слушали его с благоговением, а когда он умолк, грянула песня. Позднее, когда мы сидели с ним в грязном ресторанчике за чашкой кофе и он, потупясь, разглядывал клеенку на столе, явно не настроен был разговаривать, я спросил его: «Чем же вы займетесь, когда наконец справитесь с фабрикантами?» — «Захватим фабрики и будем управлять ими сами», — сказал он, как нечто само собой разумеющееся. Не забывайте, что этот разговор происходил в 1912 или 1913 году».
Стеффенс или Хейвуд?.. Да, пожалуй, вопрос для Рида стоял именно так, хотя многое еще должно было произойти, прежде чем Рид признает в Хейвуде вожака рабочей Америки.
Карранса или Вилья? Да, один из двух, только так.
Рид избрал Вилью. Не Каррансу — Вилью, и в этом сказалось мужающее сознание Рида.
19
В «Восставшей Мексике» немало суровых и прекрасных страниц, посвященных Вилье, однако то, что сообщает об этом автор «Львенка», дополняет книгу Рида. Хови ссылается на письма Рида, на документы.
С кем Рид мог сравнить Вилью, кого напоминал Риду вожак мексиканских пеонов?.. Билла Хейвуда?.. Хейвуд тоже ушел корнями в толщу народную, видел несправедливость, понимал, кто ему друг и враг, и был полон решимости бороться за благо народное. Но как ни жестока была борьба, которую вел Хейвуд, слишком неравны были силы. Впрочем, цели, как и средства борьбы, были иными... У Вильи все сложилось иначе — он сделал то, о чем Хейвуд пока мог только мечтать.
«...Жизнеописание Вильи, с его собственных слов, начну, как только мы с ним окажемся в поезде, идущем на юг. Он так и говорит: «Ничего не утаю».
Прямое отношение к мыслям Рида о Вилье и его взглядам на мексиканскую революцию и роль народных вождей в ней имеет мнение Рида о Сапате, которое он изложил в письме к Хови: «Самым замечательным человеком в этой революции является Сапата, не забывайте об этом...»
Все, что Рид сказал о Вилье и Сапате, интересно чрезвычайно. В словах Рида точное определение того, что ему было дорого в мексиканской революции: ее близость идеалам мексиканских тружеников. И главное: Рид считал борьбу мексиканских пеонов против своих угнетателей борьбой справедливой, и этим определялись симпатии Рида к Вилье, как, впрочем, и вожака мексиканских крестьян к американцу.
20
Мексика явилась своеобразной революционной колыбелью Рида, первая мировая война — школой зреющего сознания, школой мужающей политической мысли. Письма Рида Карлу Хови из Европы отражают это достаточно. В письмах Рида — впечатления о посещении почти всех стран Европы