Ну, что ж, в этой максиме есть свой смысл.
У Чичерина был Моцарт.
У Бела Куна — Петефи.
Но об этом впереди.
Коммуна? Подобно Коммуне парижан? Конечно, это сравнение условно. Венгерскую республику многое отличает от Парижской коммуны. К моменту создания республики рабочий класс был, конечно, не тем, что в пору парижских баррикад. Существовала Страна Советов, несмотря на все невзгоды в ту пору, сила для новой Венгрии дружественная. В самой Венгрии обстановка была иной — борьбу возглавляла партия коммунистов, да и сам рабочий класс был силой более зрелой. И все-таки много было общего с Коммуной парижан. Венгрия не могла воспользоваться в полной мере помощью Страны Советов — не было общей границы.
Чтобы удержать этот остров, требовалось искусство немалое. Нет, не только военное, хотя это по понятным причинам было главным, но и дипломатическое: сплотить друзей, склонить на сторону республики колеблющихся, по возможности нейтрализовать врагов. Партия венгерских коммунистов поручила руководство этими важнейшими делами — военными и дипломатическими Бела Куну.
Первый дипломат Венгерской Коммуны? Да, именно. И дело не только в интеллекте Куна, в знании языков (он знал русский и немецкий), в связях, которые у него были с миром зарубежных коммунистов, но и в самой природе ума и интеллекта: гибкого, острого и точного.
Необыкновенно много дает в этой связи переписка наркоминдела Венгерской Коммуны с революционной Россией, к которой этот человек питал чувство любви и верности, и прежде всего с Лениным и Чичериным. В высшей степени интересно и благодарно было проникнуть в эту переписку. Конечно же, Кун понимал, что спасением для Коммуны был бы прорыв карпатского барьера. Кун не скрывал, что он возлагает немалые надежды на соединение сил венгерской и русской революций. В этом свете переписка Куна с русскими полна великого смысла.
Есть письмо Куна Ленину — в этом письме весь Кун, его революционная страсть и преданность рабочему делу.
Вот оно.
«Благодарю за Вашу телеграмму, в которой содержится одобрение моей внешней политики. Я с гордостью считаю себя одним из самых ревностных Ваших учеников... Я думаю, что очень хорошо знаю Антанту. Знаю, что она будет до конца бороться против нас. В этой войне возможно лишь перемирие, но мир — никогда. Это борьба не на жизнь, а на смерть. Еще раз выражаю благодарность за Ваши замечания».
Наверно, пониманию Петефи как поэта, чьей сутью была революция, Бела Кун обязан Эндре Ади. И дело не только в том, что Ади как поэт возник в грозовое время, но и в ином: Ади видел в Петефи предтечу революционных событий нашего века и сражался против тех, кто не хотел этого видеть.
Тот, кто думает, что у поэзии Петефи на его родине были только пламенные глашатаи, ошибается. Даже те, кто видел в Петефи провозвестника 1848 года, не хотели в нем видеть поэта грядущей революции. А как не видеть в нем глашатая революции будущего, когда стихи его прямо говорили об этом:
Дай, свобода, глянуть в твои очи! —
Мы тебя искали дни и ночи,
По земле, как призраки, блуждали,
Звали мы тебя и ожидали.
С нами ты — и нам никто не страшен,
Божество единственное наше!
Пред тобой — бессмертной и священной —
Падают все идолы мгновенно.
Все же ты бесправной оставалась,
Словно Каин, по земле скиталась,
За тобою палачи следили,
Твое имя к плахе пригвоздили.
Срок пришел, и те лежат в могиле,
Что тебя похоронить спешили,
Срок пришел — и мы с тобою вместе,
Ты средь нас — на королевском месте.
Ты одна — король и повелитель,
Ты одна — наш друг и покровитель,
В честь твою не факелы сверкают,
То сердца огнем у нас пылают.
О, свобода, в душу посмотри нам,
Ясным взглядом душу озари нам,
Чтоб окрепли силы у народа,
От сиянья глаз твоих, свобода!
Но, свобода, что ж ты побледнела?
Иль о прошлом дума налетела?
Иль не все мы сделали, быть может?
Или страх за твой венец тревожит?
Не страшись! Скажи нам только слово.
Только стяг твой подними. И — снова
Встанет войско грозно и сурово,
На победу и на смерть готово... [6]
Истинно, не в человеческих силах отвратить ассоциации с грядущими революционными боями, а если говорить точнее, то с Венгерской Коммуной — она мерещилась недругам революции в стихах Петефи.
И вот она — попытка умалить светило. Повременить с зарей.
«Петефи — вообще небольшой художник, — писал поэт-декадент Михай Бабис. — Впечатления отражаются в его поэзии в сыром виде, они меньше, чем это было возможно, переплавляются в горниле души. В языке его мало индивидуальной окраски. — Мы все знаем, насколько ограниченным и мещанским было его мировоззрение. Столь же ограниченны и наивны были его эстетические взгляды...»
Впрочем, все сказанное лишь предпосылка к главному:
«Мы должны разбить иллюзии тех, кто усматривает в Петефи предшественника современных революционных поэтов».
Последнее прямо адресовано Эндре Ади и определено примитивным страхом перед грядущим.
И ответное слово Ади исполнено гнева не столько потому, что он защищает себя, сколько потому, что выступает на защиту великого своего предтечи.
«Мертвые и живые, прожорливые ничтожества, писавшие до сих пор о Петефи, стыдитесь! По-настоящему вы его не любили, никогда! Петефи жил ради нашей эпохи, ради нашего поколения... Этот презираемый молодой человек — Шандор Петефи, этот народный поэт... видел ясней и лучше всех... Мы постараемся защитить его и от его жалких друзей... Нам нужна не романтическая свобода, а та свобода, о