В том, как она выстроила для Микельсен канву этой главы, выстроила современно, однако не пренебрегая классической завязкой и кульминацией, виден литератор. Но это письмо интересно и в ином отношении. В нем Коллонтай взглянула на себя как бы со стороны. Взглянула и увидела. Что?
Вот это письмо.
«Дорогой друг, спасибо за письма. Я думала о биографии Ал. К. А не должны были Вы написать ее совсем по-другому? Я бы взяла очень резкие высказывания белой прессы и буржуазной цензуры, две-три наиболее грубых цитаты. Затем — цитаты из прессы, которая высказывала симпатию к К. в разные периоды ее жизни. Затем — кратко несколько острых моментов ее биографии, особенно последних лет (с 14 до 31) и потом вдруг неожиданно — детство и т. д. Это было бы более интересным. И меньше защиты А. К. Иначе получается необъективно, слишком много личной симпатии, слишком много защиты. Больше реальных резких фактов, противоположных по своей сути. Женщина и политик, государственные дела и заботы женщины-матери. Понимаете ли Вы меня? Обнимаю Вас! Ваша А. К.» (20.VII.1931.)
Как это часто бывает с писателем, когда работа стала приближаться к концу, Микельсен точно обрела второе дыхание. Александра Михайловна, для которой установился известный ритм в работе Микельсен, ждала, что работа над седьмой главой потребует по крайней мере полугода, а глава была завершена раньше, а вместе с нею и книга. Шведка тут же прислала рукопись Коллонтай.
«Дорогой друг, да, книга удалась. Я еще раз перечла ее поздним вечером, и всю ночь перед моими глазами стояли эти женские образы...
Относительно А. К. — не смогла прочесть. Со мной так случается — бывают периоды, когда я этого не могу. Мне «скучно». Но книга — хороша и выдержана в едином стиле. Я надеюсь и желаю Вам успеха и от всего сердца поздравляю Вас... Еще раз наилучшие пожелания и поздравление. Ваша А. К.» (25.Х.1931 г.)
Да, Коллонтай в этот вечер не добралась до седьмой главы и не потому, разумеется, что ей было «скучно», просто, вероятно, боялась разочарования.
Но глава была прочитана, и в Окселесунд полетело письмо.
«Дорогой друг, да, я только что прочла статью об А. К. и все еще под сильным впечатлением абсолютно художественного произведения. Поздравляю! Я читала и забывала, что связана с этим текстом — это было наслаждение, следить за динамикой и настроением описания.
Я думаю — теперь цель достигнута.
Я чувствую, что обращено внимание как раз на основное, и это принесет пользу, это поможет женщинам.
Мне на глаза навертывались слезы — это редко случается.
Главное то, что Вы нашли нужную дистанцию...
Нет, это была великолепная идея написать эту книгу. Я чувствую, что Вы будете иметь успех, и радуюсь этому.
Сегодня ни о чем другом писать не могу. Чувство, которое я испытала во время чтения вашего произведения, еще полностью владеет мною.
Всего, всего доброго, дорогая Элен.
До свидания! Ваша А. К.» (3.1.1932 г.)
Книга вышла и была хорошо встречена читателем, но это был не единственный результат того большого, что дало общение Коллонтай и Микельсен. Правило Коллонтай: «Дипломат, не давший своей стране друзей, не может называться дипломатом», здесь получило новое подтверждение.
«Дорогой друг, милая Элен, Ваше письмо и темные маленькие фиалки меня очень обрадовали. То, что Вы лучше начинаете понимать мое мировоззрение, большая радость, которая имеет для меня моральную ценность. У меня здесь нелегкая работа. И больше чем когда-либо я мечтаю быть свободной от административной работы и отдаться только литературно-филологическим и, так сказать, «философским» занятиям. Суждено ли мне когда-нибудь испытать такое счастье?.. Что Ваше здоровье идет на поправку — меня в самом деле очень радует. Может быть, я смогу застать Вас по телефону? Хотелось бы увидеться. До свиданья. Ваша А. Коллонтай». (30.IV.1930 г.)
Да, так и написано: «...То, что Вы лучше начинаете понимать мое мировоззрение, большая радость, которая имеет для меня моральную ценность».
Видно, где-то здесь эпицентр отношений Коллонтай и Микельсен, то большое и доброе, что возникло между ними с того памятного дня, когда скромная учительница из Окселесунда явилась в советское посольство в Осло и поверила Александре Михайловне свой замысел. Конечно, книга могла быть написана и без того, чтобы две женщины стали друзьями, и это одно было бы значительным.
«Дорогая Элен, через шесть часов после моего прибытия в Стокгольм посылаю Вам мои наилучшие и самые теплые приветы и пожелания доброго здоровья в Новом году. Сердечное спасибо за «романтические» рождественские свечи. Это было символом: мой свет еще должен гореть. Как жаль, что я не могла с Вами увидеться, когда Вы были в Стокгольме. Но мы скоро встретимся. Может быть, Вы приедете до начала занятий в школе?»
Эти свечи, подаренные Микельсен, Александра Михайловна сберегла и в новогоднюю ночь зажигала не однажды. Они символизировали для Коллонтай нечто негасимое и доброе, что возможно в отношениях между ними. А оно, это доброе и неумирающее существовало уже потому, что книга давно была написана и издана, а потребность в общении осталась.
«Дорогой друг, я очень обеспокоена — что с Вами? Кажется, Вам одиноко и Вы одна. Одиночество очень приятно, если ты здоров, но когда заболеешь и сляжешь — хочется иметь кого-нибудь рядом, кто давал бы немного сердечного тепла. Дорогая Элен, я помню Вас и посылаю Вам мои самые теплые чувства и пожелания скорого выздоровления и вкуса к работе. Сердечные приветы от нас всех». (10.X.1935 г.)
Но это было уже знаком тревоги. Болезнь подобралась к Микельсен — от внимательного глаза Александры Михайловны это не ускользнуло. Коллонтай находит свои средства, чтобы ободрить Микельсен и избежать разговора о недуге.
«Дорогой друг, я очень сожалела, что не могла с Вами увидеться, когда Вы были в Стокгольме... Я с интересом прочла Вашу статью в «Тидеварвет». Мысли и чувства — верные и добрые. Вы должны собрать всю свою энергию и продолжать работу. С Вашим талантом нельзя ее забрасывать. Сердечные приветы и до свидания в ноябре. Может быть, мне удастся сделать Вам короткий визит в Никопинге еще в сентябре». (16.X.1936 г.)
Как это было прежде, Александра Михайловна делится с Микельсен всем тем, что составляет содержание ее дел и помыслов. Вряд ли все, о чем пишет Коллонтай Микельсен, было бы последней интересно, в обычных условиях... В данном случае положение иное: