23
Ленин, как известно читавший книгу Рида, отметил, что она дает «правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий, столь важных для понимания того, что такое пролетарская революция, что такое диктатура пролетариата» [1]. Оставаясь художником, эмоциональным и точным, Рид рассказал об октябрьских событиях и как политик-исследователь. Именно поэтому работа Рида нашла столь широкую аудиторию — это как раз тот пример, когда книга может быть настольной и для интеллигента и для рабочего.
Само время вывело непреложный закон: человек нашего века, начиная жизнь, должен учитывать, что в мире была великая русская революция. Так уж сформировалось наше время, сам воздух века, что сознание современника должно усвоить этот факт как нечто насущное. Миллионы наших современников познают русскую революцию по Джону Риду. Не так уж много книг, в которых бы с такой вдохновенной убедительностью была раскрыта суть нашей революции, суть государства рабочих и крестьян, вызванного к жизни революцией.
«Это патриотизм, но и верность интернациональному братству рабочего класса; это долг, и люди с радостью умирают во имя него, но долг революционный; это честь, но новый вид чести, основанной на человеческом достоинстве и счастье, а не чудовищная честь аристократии крови и денег, выражающаяся в правилах, рассчитанных на джентльменов; это дисциплина, революционная дисциплина, я надеюсь показать ее на этих страницах; и русские массы сами показали, что они способны не только руководить собой, но и открыть новую всеобъемлющую форму цивилизации».
Идеалы Рида, писателя и борца, его мысли о страждущем человечестве, его мечты о будущем, сам смысл жизни Рида заключены в этой книге.
Рид сказал первой войне империалистов: «Это не моя война».
Рид сказал Октябрю: «Это моя революция». Сказал и восславил Октябрь.
Благодарно рассказать миру о таком человеке.
Карл Хови сделал это.
Помните, там, в Париже на авеню д’Обсерватуар, Ли Голд сказал, провожая меня:
— Ах, как жаль, что вам не удалось повидать Тамару, но, может быть, это поправимо, а?..
— Да, разумеется, — ответил я тогда не без волнения. — В Москве...
* * *
И вот наши друзья в Москве...
Я встречаю их на аэродроме в Шереметьеве, и мы едем в город. В поездке по Москве я хочу быть их первым гидом. Середина лета, и листва Ленинградского проспекта кажется все еще ярко-зеленой.
Площадь Маяковского. Площадь Пушкина. Советская площадь.
— Да, мэрия столицы... Моссовет, а вот в этом доме хранятся рукописи Ленина.
Я вижу, как радостно встревожилась Тамара Хови — она сидит рядом со мной:
— Значит, рукописи Ленина хранятся здесь?
Машина пошла тише.
— Да, здесь.
— И... Джона Рида?
— Здесь.
Манежная площадь, площадь Революции...
Тамара берет стоящий подле портфель:
— А вот это вам, как память о Риде...
Томик в красной обложке. «Восставшая Мексика». На титуле нетускнеющими чернилами такое знакомое «Reed» — его рука.
Листаю книгу, и Мексика, голодная и бунтующая, жаждущая земли и свободы, завладевает сознанием... Знойное солнце. Белый песок. Пыльные кактусы. Плоские крыши гасиенд. Цепочка людей с карабинами за спиной. Черные тени на белом песке от кактусов, от домов, от людей с карабинами... Нелегка дорога через степь, дорога свободы...
Где-то здесь начинался Рид, отсюда он ушел на Русский Север...
ДОРОГА ВТОРАЯ
КАПРИЙСКИЕ ДИАЛОГИ
Есть люди, которые, прожив долгую жизнь, так и не приняли подданства старости. Когда я увидел Марию Федоровну Андрееву впервые, она была в возрасте почтенном, но все еще хороша собой. Это было в феврале 1944 года — в канун Дня Красной Армии. Уже явственно обозначились признаки победы, и отдел печати Наркоминдела решил устроить прием для иностранных корреспондентов. Не очень хотелось, чтобы прием этот происходил в одном из представительских залов, какие обычно используются для встреч с иностранцами, и выбор пал на Дом ученых. Директором дома была Мария Федоровна.
Я знал, что на вершину семидесятилетия Мария Федоровна уже взошла, и я рисовал ее себе гордо-величавую, чем-то похожую на Ермолову, какой она запечатлена на известном серовском портрете. Велико же было мое удивление, когда я увидел небольшую женщину, для облика которой самым характерным была негасимая ее красота.
Мне не пришлось долго упрашивать Марию Федоровну — как я понял, ей было даже лестно, что прием решено провести в Доме ученых, и тот час, который я оставался у Марии Федоровны, беседы касались свободных тем. Хорошо помню, что я рассказывал ей о корреспондентах и о нашей последней поездке в Харьков, откуда мы возвращались с А. Н. Толстым. Наверно, в этой связи Мария Федоровна сказала, что на днях видела Алексея Николаевича и говорила с ним о письме, которое Телешов получил от И. А. Бунина.
— Даже не письмо, а открытку, — добавила она.
— А что бы могло означать это письмо? — спросил я. — Не значит ли это, что писатель готов забыть все старое...
— Возможно, — сказала Мария Федоровна. — Кажется, он пишет: «Хочу домой!»
— Вы полагаете, что письмо имеет эту цель?
— Такое впечатление, что оно предваряет письмо, которое могло бы иметь эту цель... Могло бы...
Хотя ответ Марии Федоровны был не очень определенным, хорошо помню, что она не отвергала возможности возвращения Бунина в Россию. Тогда такая перспектива не казалась несбыточной.
(Много позже я установил, что Мария Федоровна имела в виду письмо И. А. Бунина из Граса, присланное Телешову в самый канун войны. Письмо было написано в тяжелую для Бунина минуту. Он говорил, сколь страдно и скорбно его нынешнее бытие. Настроение письма передает следующая фраза из него: «Я худ, сед и все еще ядовит. Хочу домой!»)
Разговор продолжался, и Мария Федоровна заговорила о психологии человека, на много лет оторванного от родины, о гнете чужбины, о том, как тоска по родине преломляется в сознании старого человека, одержимого недугами. Видно, Мария