Поистине в самом лике кочегара, озаренного странным багрянцем горящего котла, есть нечто, что помогает понять историю рабочей России.
Халтурин, Алексеев, Бабушкин... Вот они проходят перед глазами, рабочие-воители, сумевшие победить великое ненастье российской жизни. Трагические судьбы. Никто не умер своей смертью, всех посек неумолимый свинец самодержца российского. Халтурина по приговору военно-полевого суда, Алексеева по произволу бандита, быть может наемного, Бабушкина — по приказу царского опричника, — да, на далеком полустанке вывели из поезда и столкнули огневым свинцом в открытую могилу. Наверно, во веки веков не поймешь русской революции, если не доберешься до смысла этого факта: рабочего, обучившегося грамоте на последние пятаки, счастливого от одного сознания, что он первым вырвался из тьмы, которая, наверно, простерлась позади него на столетия, без суда и следствия предали смерти и забросали глиной... Ненависть к царю и его опричникам возросла на этой святой глине.
Благодарно было бы проникнуть в самую натуру российского рабочего, постараться постичь то своеобычное, что составляет его характер... Есть в душевной стати нашего рабочего нечто такое, что зовется рабочим хребтом и является той дюжей сваей, на которой покоится характер. Крепка эта основа у российского пролетария — быть может, здесь сказалось само здоровье русской природы, неодолимость расстояний, огромность всего российского — рек и гор, лесов и морей. Где-то на стыке человека и природы, где-то на скрещении великих дорог, где он решился помериться силами с самой ширью и крепостью природы, возник этот работный человек. Как некогда великий господин Новгород, вся Россия имела теперь свои плотницкие, кузнецкие, щитные «концы»: оружейная Тула, посад вороненой и гравированной стали, ситцевое Подмосковье, чугунный Урал, угольный Донбасс, и Москва — разноцветье умельцев редких: и кожевников, и швецов, и краснодеревщиков, и мастеров резьбы, литья, гравюры по металлу и дереву. Правда, капитал российский следовал своей географии: он кроил и перекраивал страну, не считаясь с историей: чугунное государство Демидовых (четверть российского чугуна!), ситцевое — Рябушинских, керосиновое — Аведовых, сахарное — Терещенко... Что-то было в самой натуре российских магнатов от своекорыстной сути деревенских богатеев, из которых многие из них происходили: на заводе, как в деревне, свой суд и своя расправа. Все, что было свойственно молодому капитализму — необузданное чувство собственности, всегда идущее рука об руку с жестокостью, жестокостью изуверской, наследованной у крепостной России, — сказалось здесь в полной мере. Такую эксплуатацию, какая была на Руси, в новое время знал только колониальный Восток. В том, с каким воодушевлением русский рабочий пошел на сильных мира сего, сказалась мера его ненависти и гнева. Наверно, и этим определялась революционность класса, его готовность драться не на живот, а на смерть. Не просто было скрутить эту агрессивно-целеустремленную силу, называемую российским капитализмом. Рабочий скрутил. Было в натуре российского пролетария нечто такое, что выдавало в нем человека, которого готовила, снаряжала в революцию сама жизнь: аскетизм, пренебрежение к опасности, тяга к знаниям, тяга непобедимо-властная, идущая от укоренившейся в народе веры, что свобода и свет суть явления единые. Наверно, эта истина в немалой степени определила и взгляд русских коммунистов на призвание русского рабочего в борьбе. В том многообразии проблем, которые возникают в связи с жизнью и революционным подвигом Ленина, благодарно исследовать эту: «Ленин и российский рабочий». Нет, не только теоретическую первооснову проблемы, но человеческий аспект — отношения Владимира Ильича с рабочими людьми, революционерами и единомышленникам, которых он подвигнул на борьбу за коммунистический идеал. В том, как Ильич строил свои отношения с революционерами из рабочих, было нечто высоко-достойное, Ильичево. Эти отношения были отмечены верой в светлый разум и жизненный опыт рабочего, его революционность, а следовательно бескомпромиссность. Для них была характерна решимость все отдать ради победы общего дела, которое он справедливо считал делом рабочим. И еще одно: Ленин полагал, что для интеллигента, которому дороги интересы революции, нет задачи выше, как поднять к свету рабочего человека.
5
В Риме, в Обществе «Италия — СССР» меня предупредили:
— На неаполитанском вокзале вас встретит Орнелле Лабриолле — с нею вы и отправитесь на Капри...
Я несколько растерялся, когда на неаполитанском вокзале меня встретили две женщины: бронзоволицая и едва ли не бронзовоокая южанка, с виду калабрийка или даже сицилианка, и светлокожая, почти белая северянка.
У смуглолицей было славянское имя: Анна Петрович.
У светлолицей — итальянское: Орнелле Лабриолле.
Первая оказалась итальянкой (Петрович она по мужу).
Вторая — русской, по крайней мере по матери. Ее отец, Артур Лабриолле, умерший семь лет назад, известный общественный деятель, ученый, экономист, итальянский сенатор, хорошо знал русскую каприйскую колонию, бывал у Горького. Впрочем, мне хотелось бы рассказать о семье Лабриолле подробнее — именно Орнелле Артуровна помогла мне увидеть Капри.
Заговорив о своем деде по отцу, Орнелле сняла с груди камею и показала ее мне: «Это работа деда — резьба по кости». Я взял брошь, принялся рассматривать. Да кость ли это? Прозрачно коричневая, будто прослоенная красноватым пламенем, она казалась диковинной. Как объяснила мне Орнелле, это не кость в обычном смысле, а панцирь морской черепахи. В брошь как бы вписан профиль женской головы, вырезанный из кости. Очевидно, резцы были микроскопическими, а сама работа делалась под лупой — на кости не видно следов резца. Старый Лабриолле определенно был художником искусным — то, что я увидел, выдавало и вкус и умение недюжинные.
У неаполитанского костореза было семь сыновей. Наверно, нелегко объяснить, почему самым грамотным из них оказался Артур. Может, потому, что жажда знаний в нем сочеталась с жаждой свободы — у рабочего человека нет большего стимула к учебе, чем желание стать борцом за свободу. В том же Неаполе было немного детей рабочих, которые могли сравниться с Лабриолле в науках: он стал приват-доцентом университета. В Неаполе жили русские политические — дороги свободы привели итальянца к ним. Русские жили колониями. Такая колония, что птичья стая, неслась из одного края земли в другой, не рассыпаясь, — в стае и беда — не беда. Надежда Скворцова не была политической — она окончила Бестужевские курсы и приехала в Италию лечиться. Нельзя сказать, что женитьба на русской умерила вольнолюбивые настроения итальянца, скорее — наоборот. Молодые стали бывать на Капри — в ту пору там жил Горький, бывали Плеханов, Луначарский, Богданов. Надо думать, что поездки на Капри сыграли свою роль в становлении Артура Лабриолле. А между тем время шло. Революционер, женатый на русской, — до Октября в Италии