...Наверно, между тем, как предполагал низвергнуть царствующее зло Александр Ульянов, и тем, как сделал это Ульянов Владимир, есть нечто принципиально отличное, возможно даже несоизмеримое, но главное в этой борьбе было одним: ненависть к самовластию, желание утвердить справедливость. Тверды были тернии мыслящего пролетария, тверды и жестки они были везде и тем более в России, однако восхождение это было нередко восхождением к правде. От Радищева к Белинскому, Герцену и Чернышевскому? Да, русская общественная мысль и русское революционное действие прошли именно этот путь. Все истинное, что возникло позже, в частности и прежде всего когорта большевиков, сподвижников и товарищей Ленина, брало свое начало здесь.
И вот две картины встали в сознании: Ярошенко и Репин. Да, полотно с кочегаром — освещенным незакатным солнцем горящей топки, и другое — с отказом от исповеди смертника... Двое на полотнах: рабочий и интеллигент, объединенные общей исторической судьбой, у которой одна цель — социальная революция... Никогда эти люди не были нужны друг другу так, как теперь. Так, очевидно, задача заключалась в том, чтобы собрать воедино одних и других, собрать силы... Ленин ехал на Капри.
7
...Два вагончика фуникулера взбираются на гору, что отвесно встала перед нами. Трос, точно басовая струна, издает громоподобный, грозно гудящий звук. Видно, звук этот отражается в гранях гор, полированных ветрами, ударяется о воду, усиливается самим каприйским небом — такое впечатление, что поют сами горы.
Вагончики поднимают вас едва ли не на вершину Капри — географический центр острова почти совпадает со всяким иным. Именно там своеобразное жилое ядро острова, центр его. Но вот что интересно: горы, что поднялись из воды, точно сжали это ядро, сжали накрепко, и все, что лежало в его пределах, стало почти карликовым: дома, площади, улицы (некоторые из них так узки, что соседи, живущие напротив, могут пожать друг другу руки, не выходя из домов), магазины, кафе, своеобразные грузовые такси, под которые приспособлены двухколесные каприйские арбы, с впряженным в них осликом... И сметая все масштабы... Горький!.. Его почти двухметровая фигура в широкополой шляпе, наверно, была заметна на улицах Капри. Если перевалить каприйский «хребет» и выйти на тропку, идущую сквозь кустарник, она приведет на берег бухты, которая неглубоко врезалась в массив камня. Рыбаки уходили в море отсюда, возвращались тоже сюда. Вот тот камень, стоящий по колено в воде, был облюбован Алексеем Максимовичем — он пробирался к камню по ребристой стежке и, поднявшись, оставался до того позднего предвечернего часа, пока далеко впереди не обозначится прерывистая цепочка лодок, возвращающихся в бухту. Иногда Горький уходил с рыбаками в море из этой бухты. Так было и тот раз, когда на Капри гостил Ленин — если и суждено было поговорить о сокровенном, лучшего места не найти. Не потому, что каприйские стены имели уши, просто море вызывало на откровенность...
Наверно, есть своеобразная карта каприйских мест, связанных с Горьким. В своем путешествии по Капри я посетил лишь некоторые из них. Мы побывали в пансионе, который был первым прибежищем всех русских, приезжающих на Капри. Здание стоит на гранитном уступе и видно издали. (Уезжая с Капри, я еще долго видел его.) Молодая хозяйка пансиона, церемонно-статная, с чуть-чуть изогнутой «лебяжьей» шеей (при взгляде на смуглолицую хозяйку скорее вспоминается лебедь черный, чем белый), она провела нас по всему пансиону, забавно объяснив, что при Горьком мебель в комнатах была иной. Конечно, тут же хозяйка последовала вместе с нами в комнаты, где стоит эта мебель, заметив, что русской синьоре эта мебель нравилась — действительно, гарнитур был хорош: чуть-чуть подкрашенное грушевое дерево, приятно коричневое, матовое — не кровати, а широкие каприйские лодки... А потом мы вышли на террасу и увидели далеко вокруг и море и остров: белокаменный от обилия домиков, амфитеатром спускающихся к воде, многоступенчатый... Говорят, что Горький любил здесь работать по вечерам. Солнце уже было за горой, и террасу укрывала тень. Каменный пол окатывался водой. С моря уже тянул ветер, ощутимо-мягкий... Отдыхая, Горький смотрел на море. Корабли, идущие к Неаполю, как бы обтекали Капри справа, держась в стороне от острова, но иногда были видны и они, особенно с наступлением вечера... Простор воды и неба, открытый, не заслоненный горами, лежал впереди, и казалось, от этого дышится легче и видится дальше, много дальше ближайшей земли и моря: Россия была там...
...Мы покидаем гостиницу и идем под гору, к морю. Я не заметил, как мы перевалили каприйскую седловину. Да не совпала ли она с центральной площадью Капри, с диковинной чересполосицей его узких и затейливо изогнутых улочек? В отличие от Марина Маре, Большого Побережья, улочка, которой мы сейчас спускаемся к морю, пересекает район, который зовется Марина Пиколла, Малое Побережье.
— Мои детские воспоминания о Капри незримо связаны с Марина Пиколла, — говорит Орнелле Артуровна. — Именно эта часть Капри была обжита русскими. Русские каприйцы жили здесь. Дом Горького стоял где-то подле... Помню фотографию, на которой отец с матерью сняты с Горьким на Капри... Видно, было ненастно: на Горьком его разлетайка... Отец бывал на Капри в девятьсот седьмом, когда здесь жил Луначарский...
Мне припомнилось: кажется, в письме к Амфитеатрову, Мария Федоровна писала об этой поре своей жизни на Пиколла Марина — жить, мол, переезжаем из отеля на виллу, то есть попросту в маленький домик в три окошечка на горе у Пиколла Марина. Домик этот — та самая вилла Блезус, в которой Мария Федоровна и Алексей Максимович принимали Владимира Ильича, да и многих других русских: здесь была престарелая Вера Николаевна Фигнер, был В. Г. Плеханов, А. В. Луначарский, Ф. И. Шаляпин, И. А. Бунин.
Именно в эту пору бывал здесь и отец Орнелле Артуровны — Артур Лабриолле со своей русской женой Надеждой