— Нет… — шелестит дева. И нож выпадает из ее рук. — Господь не оправдывает убийства, даже с целью защиты.
— Значит, ты позволишь мне овладеть тобой?
— Не надо… Молю…
Да, ее вера не имеет ценности, но по каким-то причинам страсть к ней ощущается греховной. Запретной. Безумно острой. Ведь эта девушка чиста. Никем не тронутая. Даже в мыслях своих как слеза.
Священная Фиалка.
— Теперь я твой господин. Твой идол. Твоему Богу не останется места, когда станешь моей.
— Нет… Нет… Нет!
Позволяю ей в криках убежать.
А вечером того же дня поджигаю монастырь и забираю Фиалку вместе с награбленным в городе в свой фьорд.
Совершая вдох, ощущаю, как расширяется стиснутая до невозможности грудная клетка. Мучительный дискомфорт покидает тело, но ненадолго. Едва открываю глаза, расшибаюсь о злость, которую транслирует Шмидт.
— Ты ведь полюбила меня тогда, — предъявляю агрессивно. — За что мстишь теперь?
— За вероотступничество… Ты сжег монастырь, осквернил мое тело… После этого все началось! Мы платим и платим! — кричит она, выплескивая невообразимую силу ярости. — И с каждой новой жизнью лишь копим грехи. Заповеди… Да не будет у тебя других богов предо Мной! Не сотвори себе кумира! Почитай отца и мать! Не убивай! Не прелюбодействуй! Не кради! Не произноси ложного свидетельства! Не пожелай дома ближнего своего! Ты заставил меня нарушить их все!
— И что?! — рявкаю я в ответ, лишь бы тормознуть несущийся на меня жар гнева. — Забудем все! — это не просьба, скорее требование. Штурм, которым я в настоящей жизни ее крепость беру. — Выскреби из своей чертовой головы эту муть! Вымети все! Давно ведь ничего не значит! Ходить по граблям, как ты выразилась — не значит позволить себе снова полюбить… А снова себе запрещать! Не доверять друг другу! Как ты, блядь, не понимаешь?! Именно с этого все начинает рушиться!
— Никогда я тебе доверять не буду, Люцифер! Никогда!
Перед моими глазами новые спецэффекты — слепящие вспышки, а за ними — мутные кадры, содержащие хаос, жар, хрипы и безнадежную тьму.
Осознавая, что готов схватить Шмидт за горло и, как уже было в одной из жизней, к дьяволу, удушить, тяжело отступаю.
— Пожалеешь… — сиплю сердито, угрожающе и, тем не менее, болезненно.
Лия не отвечает. Сжимая губы, пошатывается. В этом движении с ее густых черных ресниц срываются слезы. Крупные и одинокие, прокатываясь по раскрасневшимся щекам, те оставляют жирный влажный след, который я, хоть и ненавижу истерики Фиалки, сейчас бы рад по-животному зализать как раны. Только вот ей это на хрен не нужно: именно это я должен принять.
Касаюсь в прощании лица Шмидт ладонью, но она и тут норов свой долбаный показывает — вздергивая подбородок, вырывается. Ускользает. От этого так, сука, хреново… Прошивает болью все нутро. Раскалывает молниями, как тот самый старый дуб, с которым связана наша последняя жизнь.
Скрепя сердце, разворачиваюсь и стремительно покидаю проклятую комнату.
* * *
Не знаю, как переносит эту чертову ночь Лия, но я лично все круги ада хуярю. Причем прорываюсь с кольца на кольцо десятки раз. Снова и снова. Один за другим. Никакого, мать вашу, утрирования, до утра чудом доживаю.
Хотя какое уж в этой жизни чудо? Мýка.
При виде того, как ведьма беззаботно хохочет в компании Лизы, ширюсь в своем гневе до таких объемов, что кажется, дальше уж некуда. Но нет… Еще сильнее злюсь, когда Шмидт уезжает.
Так просто ей это сделать?
Я же киплю. Вновь извергаю эмоции, как вулкан. С трудом остаюсь на месте. Однако к вечеру, когда по уже сложившейся привычке просматриваю переписку Фиалки за день, срываюсь.
Загадочный: Привет, Амелия! Это Артур. Мне приказали выбросить твои вещи. Может, хочешь их забрать? Давай встретимся.
Твоя Богиня: Какой еще Артур?
Загадочный: Сын Альбертины Адальбертовны.
Твоя Богиня: Ах, Слендермен! Ну, давай встретимся:) Я как раз недалеко. Куда подойти?
Загадочный: К западным воротам.
Твоя Богиня: Ок.
— Нет-нет-нет… — бормочу, ощущая, как стремительно разгоняется сердце.
В попытке набрать этой идиотке, обнаруживаю, что она блокнула меня.
— С-с-сука…
Выбегаю из комнаты.
— Дай трубу, — агрессивно требую у развалившегося в гостиной на диване Шатохина.
Тот без лишних вопросов швыряет в меня мобильником, но и его номер оказывается в черном списке Шмидт. Пока трясу телефон из Прокурора, абонент уходит за зону доступа.
Вашу мать… С-с-сука… Блядь…
Не объяснив никому своего поведения, прыгаю в машину и вылетаю со двора Чарушиных. По дороге к поместью пишу сообщение следователю.
Твой Идол: Он активизировался! Назначил одной из служанок встречу у западных ворот.
Мазуренко: Странно. Я ничего не вижу. Ни звонков, ни переписки.
Твой Идол: Он с другого акка написал! Я увидел, потому что отслеживаю номер Амелии Шмидт. Поздно увидел!!! Сейчас она не отвечает! Я еду к усадьбе!
Мазуренко: Давай без самодеятельности, сынок. Не приближайся к дому.
Хрена с два!!!
Мазуренко: Я с обираю опергруппу. Мы все решим.
Как же!!!
Марк Антоний: Работайте осторожно.
Дядя. Чертов дядя.
Марк Антоний: Возьмите его живым, иначе мы никогда не узнаем, кто за всем этим стоит.
[1] Евангелия от Матфея, глава 26, стих 52.
[2] Ярл — один из высших титулов в иерархии в средневековой Скандинавии.
[3] Псалом 22.
___________
Сердечная благодарность всем, кто ждал возобновления выкладки истории Димы и Лии
75
Любовь — это не слова, а действия, которые стоят за ними.
© Дмитрий Фильфиневич
За ребрами — яростный барабанный бой. По нервам — чисто бензопила в разгоне. Я на грани. В прошлых, мать вашу, воплощениях что-то похожее, конечно, проживал, но в этой — столь агрессивное ощущение паники накрывает впервые.
Практически не отвожу глаз с мобилы. Слежу за маяком, прикрепленным к Шмидт, как за ниткой, ведущей меня прямиком в ад. Смертельная дорога без права свернуть.
Писк. Второй. Из-под шторки пуши летят.
Big Big Man : Че, гений, опять накосячил? Куда свалил, даже не чирикнул?
Big Big Man : Помощь нужна, или как?
Шатохин, черт его дери… Первым делом накрывает растерянность — эта разухабистая малява возвращает в реальность, от которой я, как оказывается, в какой-то момент оторвался. Когда груз на плечах вбивает тебя гвоздем в землю, сложно идентифицировать себя тем подохреневшим угарщиком, которого все знали до этого лета. Накосячил?! Да на мне этих косяков столько,