Затем она перешла к швабре. Привязав к ней ту самую тряпку, она попыталась смахнуть паутину с одного из стульев. Это было ошибкой. Тряпка зацепилась за паутину, потянула за собой целую гирлянду серых нитей, и на Элис с потолка обрушился комок пыли, паутины и чего-то мелкого и сухого, что могло быть давно умершими насекомыми. Она вскрикнула, отпрыгнула, отряхиваясь, и случайно задела ногой ведро. Оно с грохотом покатилось по паркету, его гулкое эхо покатилось по залу, ударяясь о стены и возвращаясь многократным, насмешливым гулом.
«Чувствительная акустика», — вспомнила она слова Людвига. Что ж, пусть чувствует.
Элис вдохнула полной грудью (снова закашлявшись) и пошла в атаку. Она уже не старалась быть осторожной. Она нападала. Метла свистела в воздухе, сбивая целые пласты паутины с карнизов. Швабра, подобно копью сумасшедшего рыцаря, пронзала паутинные завесы на люстрах, заставляя их колыхаться, как призраки в агонии. Она пела. Не мажорные мелодии — это был вторник, чёрт возьми! — а боевую, бессловесную песню, состоявшую из хриплых возгласов, фырканья и сдавленного смеха, когда очередной особо упрямый клок паутины, наконец, сдавался и падал к её ногам.
Она была одинока в этой битве, окружённая клубами пыли, которые теперь, в редких лучах света, пробивавшихся сквозь высокие запылённые окна, казались золотыми туманами. Она не видела, что на хорах для музыкантов, на самом верху, в глубокой нише за барьером, стояла тёмная, неподвижная фигура.
Адриан фон Лер пришёл сюда не для того, чтобы наблюдать. Он пришёл, потому что звуки битвы — грохот, гулы, сдавленные крики — донеслись даже до его кабинета, нарушив привычную тишину, и он решил, что в дом вломились вандалы или, что ещё хуже, оптимистично настроенные реставраторы. То, что он увидел, заставило его застыть в изумлении.
Внизу, в эпицентре пылевого смерча, металась маленькая, энергичная фигурка в грязном фартуке. Она сражалась с паутиной так, будто это была армия злых духов. Её движения были не грациозны, а полны отчаянной, грубой эффективности. Она прыгала на стул, чтобы дотянуться до очередного «занавеса», поскользнулась, едва не упала, схватилась за спинку, расхохоталась — коротко, звонко, — и снова пошла в атаку. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно после того, как она нечаянно смахнула ком пыли со стекла тряпкой, упал прямо на неё, превратив кружащуюся вокруг пыль в золотой ореол. В этом хаосе, в этом шуме, в этой пыли она была… живой. Яростно, неудержимо, вызывающе живой.
И он улыбнулся.
Это произошло неосознанно, против его воли. Уголки его губ дрогнули и потянулись вверх, смягчив резкие, холодные линии его лица. В его янтарных глазах, обычно отражавших лишь скуку или сарказм, вспыхнула искра — чистейшего, неподдельного, почти забытого удивления и… потехи. Она напоминала ему котёнка, нападающего на клубок шерсти в десять раз больше себя. Маленький, но очень шумный ураган.
Но улыбка прожила на его лице всего мгновение. Он почувствовал её, как физическую боль — растяжение мышц, непривычное и потому опасное. Он поймал себя на этом. На том, что наблюдает за служанкой. На том, что ему интересно. На том, что этот хаос, это нарушение всех правил, это вторжение жизни в его мёртвый зал… не раздражает его. Не совсем.
Он нахмурился. Глубже, чем обычно. Свод бровей сошёлся в тёмную, грозную линию. Это было глупо. Сентиментально. Опасно. Она была слугой. Временным явлением, которое, скорее всего, не переживёт и месяца, как все предыдущие. Она вносила беспорядок, шум, свет. Она заставляла его помнить о вещах, помнить о которых было невыносимо больно — о балах, о музыке, о том, как солнечный свет играл в хрустале люстр, а не пылился на них.
Он развернулся, чтобы уйти. Пусть устраивает свой цирк. Но в этот момент внизу что-то произошло.
Элис, пытаясь добраться до особенно высокого пучка паутины в углу, встала на подоконник. Камень был холодным и скользким от конденсата. Нога соскользнула. Она вскрикнула, метля полетела в одну сторону, а она, описав неловкую дугу, рухнула на мягкий, толстый слой пыли на полу. Удар был несильным, но ошеломительным. Она лежала на спине, глядя ввысь, на освобождённые от паутины херувимов на потолке, которые теперь смотрели на неё с каменным удивлением. Весь зал замер. Пыль начала медленно оседать, покрывая её, как снежное одеяло.
И тогда она рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Это был не истерический смех, а смех облегчения, абсурда и чистой, детской радости от того, что она жива и что битва, в сущности, выиграна. Звук смеха, чистый и звонкий, поднялся к самым сводам, отскакивая от стен, наполняя мёртвый зал чем-то совершенно новым.
На хорах Адриан замер, уже полуобернувшись к выходу. Этот смех ударил его, как физическая сила. Он давно не слышал ничего подобного. Этот звук был таким же чуждым для Вальдграфа, как пение тропических птиц. Он заставил его сердце — то самое сердце, что, как он был уверен, давно превратилось в кусок льда, — сделать одно странное, судорожное биение. Больно и… сладко.
Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль вернула его к реальности. К его реальности. Он больше не мог здесь оставаться. Ещё мгновение — и он сделает что-нибудь необдуманное. Скажет что-нибудь. Покажется.
Он бесшумно отступил вглубь ниши и растворился в темноте коридора, ведущего от хоров. Его шаги были быстрыми и резкими. Он шёл, не видя ничего вокруг, пока не упёрся в дверь своего кабинета. Зайдя внутрь и захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной, закрыв глаза.
В ушах ещё звенел тот смех. Перед глазами стояла картина: золотая пыль, луч света и эта маленькая, поверженная, но смеющаяся фигурка.
«Маленький, но очень шумный ураган», — повторил он про себя, и слова уже не звучали как насмешка. Они звучали как констатация опасного факта.
Элис, отлежавшись и отряхнувшись, поднялась. Зал выглядел опустошённым, но побеждённым. Горы серой паутины и пыли лежали кучами посреди паркета. Потолок и стены, хоть и покрытые слоем грязи, теперь были свободны от призрачных штор. Сквозь очищенные окна лилось больше света, и в нём танцевали миллиарды пылинок — уже не угрожающе, а почти празднично.
Она закончила уборку уже без прежнего энтузиазма, но с чувством глубокого удовлетворения. Смех помог. Он выпустил напряжение и страх. Она вымела весь мусор в огромную кучу у дверей (о том, как его выносить, она подумает позже) и, скинув грязный фартук, отправилась, наконец, на кухню.
Кухня Вальдграфа была царством Людвига и, казалось, застыла в XIX веке. Огромная плита,