Резкий, сухой, безобразный звук, похожий на выстрел или на треснувшую кость. Он разорвал ткань музыки, оставив в воздухе звенящую, болезненную пустоту. Это лопнула струна. Басовой октавы, судя по гулкому, дребезжащему эху, которое пошло по корпусу рояля.
Адриан замер. Его руки зависли над клавишами. Вся комната, казалось, затаила дыхание. Даже тени на стенах перестали двигаться.
Затем он медленно, очень медленно сжал кулаки и с силой опустил их на клавиши. Раздался какофонический грохот, крик искалеченного инструмента.
— НЕТ! — его крик вырвался негромко, но с такой концентрированной яростью и болью, что Элис вздрогнула и отпрянула от замочной скважины.
Он вскочил, отшвырнув табурет. Он стоял, склонившись над роялем, его фигура была сгорблена, плечи вздымались от тяжёлого дыхания. Он что-то бормотал себе под нос, слова были неразборчивы, но интонация была отчаянной, почти безумной.
Потом он резко обернулся. Его лицо, освещённое свечами, было искажено гримасой настоящего страдания. Слезы? Нет, не слезы. Нечто хуже — абсолютная, беспросветная ярость на самого себя, на инструмент, на мир, на проклятие, на сломанную струну, ставшую последней каплей.
Его взгляд, дикий, невидящий, метнулся по комнате и… остановился на двери. На той самой замочной скважине, в которую только что смотрела Элис. Казалось, он почувствовал её присутствие. Уловил её дыхание. Услышал биение её сердца, приглушённое дверью.
— КТО ТАМ? — его голос прогремел, низкий, хриплый, полный угрозы.
Элис замерла, прижавшись к стене, молясь, чтобы он не вышел, не увидел её.
Но он не вышел. Он просто крикнул в пустоту за дверью, крикнул так, будто хотел этим криком снести каменные стены:
— УБИРАЙТЕСЬ! ПРОЧЬ ОТСЮДА! УБИРАЙТЕСЬ ВОН!
Это был не приказ хозяина. Это был вопль загнанного зверя, который защищает свою боль, свою тайну, свою последнюю святыню. В этом крике не было ненависти к ней лично. Была паническая потребность изгнать любое живое существо, ставшее свидетелем его слабости, его краха.
Затем свет в комнате погас. Свечи были задуты одним резким порывом. Наступила полная, густая тишина, нарушаемая лишь слабым, жалобным дребезжанием повреждённой струны где-то в глубине рояля.
Элис сидела на холодном полу в темноте ещё несколько минут, дрожа от холода и потрясения. Крик графа всё ещё звучал у неё в ушах. Она видела его лицо. Это лицо не принадлежало тому человеку, который диктовал правила о лунных пятнах. Оно принадлежало тому, кто играл эту музыку. Тому, кто чувствовал так глубоко, что это разрывало его на части.
Она поднялась и, пошатываясь, побрела назад, в свою комнату. Музыка больше не звучала. Дом снова погрузился в свою обычную, тяжёлую тишину, но теперь она казалась Элис обманчивой. Под ней скрывался этот гнев, эта боль, этот взрыв.
Она легла в постель, но сон не шёл. Перед её глазами стояли две картины: яростное, прекрасное лицо музыканта, слившегося с инструментом, и искажённое страданием лицо человека, чья последняя отдушина — музыка — только что предала его, лопнув в самый неподходящий момент.
Она поняла теперь, что его язвительность, его правила, его отстранённость — всё это было лишь тонкой, хрупкой коркой на кипящем вулкане эмоций. И эта корка дала трещину сегодня ночью.
«Убирайтесь!» Он кричал не ей. Он кричал всему миру. Всему, что напоминало ему о чувствах, о страсти, о возможности краха. И она, со своим любопытством, со своими булочками, со своим сочувствием, была частью этого мира.
Но она не чувствовала страха. Только огромную, душераздирающую жалость. И желание… не уйти. Никуда не убираться. А понять. Помочь заткнуть эту дыру в душе, из которой вырывалась такая прекрасная и страшная музыка.
На следующее утро она проснулась с твёрдым решением. Она не будет упоминать о музыке. Не будет подходить к той двери. Она продолжит свою тихую войну с помощью кулинарной книги. Но теперь она знала, с кем воюет. Не с чудовищем. А с раненым, гордым, невероятно талантливым человеком, который запер себя в клетке собственного отчаяния и теперь кричал на тех, кто пытался просунуть в эту клетку палец.
Она испекла простые овсяные печенья. Без мёда. Без пряностей. Что-то нейтральное, твёрдое, что можно долго жевать. Что-то, что не требовало эмоционального отклика. Она оставила их на обычном месте в кухне. Для Людвига. Для него. Для кого угодно.
А сама взяла тряпки и отправилась в самую дальнюю комнату, которую ей доводилось убирать, подальше от Музыкального салона и от графа. Ей нужно было время, чтобы переварить увиденное. И чтобы решить, как действовать дальше, теперь, когда она заглянула за завесу и увидела истинное лицо его демонов.
Глава 9
После ночного взрыва в Музыкальном салоне Вальдграф затаился в особенно глубоком молчании. Казалось, сам дом стыдится того, что обнажил свои нервы, и теперь пытается стянуть каменную кожу потуже. Людвиг стал ещё более бесшумным и незаметным, появляясь лишь для того, чтобы доставить скудную еду или дать новое задание, которое Элис выполняла с механической точностью. Ни слова о музыке. Ни намёка на пряники или булочки. Она чувствовала себя так, будто случайно застала могучего зверя в момент уязвимости, и теперь оба делали вид, что ничего не произошло, боясь нарушить хрупкое, стыдливое перемирие.
Но мысль об искажённом яростью лице графа не отпускала её. Она видела его за роялем — не хозяина поместья, а пленника собственной страсти. И этот контраст не давал покоя. Как соединить эти два образа? Язвительного циника и вулканического музыканта? Человека, который ненавидел мажорные мелодии по вторникам, и того, кто изливал в музыке целые вселенные боли?
Работая в дальнем флигеле, протирая пыль с коллекции застеклённых бабочек (их яркие крылья казались особенно жалкими и неуместными в этом царстве серости), Элис поняла, что нужен новый подход. Прямая конфронтация с его болью — провал. Кулинарное наступление — успешно, но поверхностно. Нужно было найти что-то, что говорило бы на его языке. На языке того, кто читал книги в библиотеке, кто когда-то, судя по портрету, любил литературу.
И тогда у неё возникла идея. Отчаянная, тонкая, почти детская в своей простоте. Диалог через книги.
У Элис была с собой одна книга, привезённая из дома. Не драгоценность, не фолиант, а потрёпанный, зачитанный томик «Собрания романтических баллад и поэм» — подарок матери на шестнадцатилетие. Там были и пафосные витиеватые оды, и простые, трогательные стихи о любви и потере. Книга была испещрена её собственными пометками на полях: подчёркнутые понравившиеся строчки, восклицательные знаки на полях, карандашные росчерки. Это был кусочек её прежней, нормальной жизни.
На следующий