Она уже готова была сдаться, когда наткнулась на узкую, неприметную лестницу, спрятанную за тяжёвым гобеленом, изображавшим, кажется, сцену из «Божественной комедии» (грешники в особенно мрачном уголке ада). Лестница вилась вниз, в полутьму, и пахло оттуда сыростью и мышами. Но в самом низу, в слабом свете из узкой бойницы, она увидела другую дверь — не ту, которую искала, но за ней слышался… звук.
Монотонное, ритмичное шуршание. Тук-тук-шурш. Тук-тук-шурш.
Элис спустилась по скрипучим ступеням и приоткрыла дверь. За ней оказалась небольшая кладовая или подсобка. В центре, за столом, при свете единственной коптилки сидел Людвиг. Перед ним стояла большая фарфоровая ваза невероятной, даже в полумраке заметной красоты. Белоснежная, с тончайшей росписью в виде летящих журавлей и цветущей сакуры. И Людвиг… полировал её. Не просто вытирал пыль. Он совершал сложный, почти священный ритуал.
В его руках был крохотный, не больше ладони, лоскуток шёлка цвета слоновой кости. Он окунал его в небольшую чашечку с каким-то маслом (воздух пах миндалём и воском), а затем, с невероятной, хирургической точностью, начинал водить им по поверхности вазы. Каждое движение было выверенным: три круговых пасса по широкой части, два длинных штриха по горлышку, лёгкое касание края. Потом он откладывал один лоскуток, брал другой, абсолютно идентичный, и начинал снова. Его лицо при этом было полностью лишено выражения. Не медитативное спокойствие, а пустота. Как будто его сознание отключилось, а тело выполняло заученную за века программу.
Элис застыла на пороге, заворожённая этим странным зрелищем. Час? Два? Он мог делать это целую вечность. Она кашлянула.
Людвиг не вздрогнул. Он просто завершил текущий цикл (три круга, два штриха, касание), аккуратно положил лоскуток на стол и медленно повернул к ней голову.
— Мисс Хоторн. Вы заблудились. Это не Западное крыло.
— Я… я слышала звук, — соврала Элис, входя в комнату. Воздух здесь был тёплым и плотным от запаха масла. — Что вы делаете?
— Поддерживаю порядок, — ответил он, как будто это было очевидно. — Ваза династии Цин. Очень хрупкая. Очень одинокая. Ей требуется постоянное внимание. Иначе она может… загрустить.
Он говорил о вазе, как о живой. И в его голосе не было и тени юмора.
— Вы делаете это… часто? — спросила Элис, приближаясь. При ближайшем рассмотрении ваза и вправду была шедевром. Но на её поверхности не было ни пылинки, ни пятнышка. Она и так сияла идеальной белизной.
— С тех пор как мастер приобрёл её в 1798 году, — ответил Людвиг, снова беря лоскуток. — С небольшими перерывами. Это моя основная обязанность. Всё остальное — суета.
Элис не могла поверить своим ушам. Весь этот огромный, разваливающийся дом, все эти залы, полные тайн и, возможно, призраков, а его главная работа — полировать одну и ту же вазу?
— Но… дом. Уборка. Граф…
— Мастер фон Лер понимает важность постоянства, — перебил её Людвиг, и в его глазах мелькнула твёрдая, ледяная искорка. — Ваза — это точка равновесия. Пока она на своём месте и находится в надлежащем состоянии, в доме сохраняется… баланс. Теперь, — он снова обратился к вазе, его пальцы начали новый цикл полировки, — если вы ищете Западное крыло, вам нужно подняться на два этажа выше и найти коридор за витражом со сценой битвы. Дверь обита тёмным дубом и скреплена железными скобами. Вы её не спутаете. И, мисс Хоторн?
Он не отрывал взгляда от журавля, над которым водил шёлком.
— Да?
— Помните о Тоске. Она не любит, когда её тревожат без крайней нужды. А крайней нужды, поверьте, у вас нет.
Сердце Элис билось чаще, когда она поднималась по лестницам, следуя указаниям Людвига. Витража со сценой битвы она нашла легко: он был огромным, занимал всю стену, и на нём в кровавых багровых и синих тонах была изображена какая-то древняя сеча. Свет снаружи, пробиваясь сквозь цветное стекло, отбрасывал на пол призрачные, окровавленные тени воинов.
За витражем коридор сужался и делал резкий поворот. И там она увидела Её.
Дверь в Западное крыло была не просто заперта. Она выглядела как ворота в крепость. Глубокого, почти чёрного дуба, с массивными железными скобами, пересекавшими её накрест. Замок был старинным, сложным, с замочной скважиной такой формы, что ключ к нему, должно быть, был отдельным произведением искусства. Но что поразило Элис больше всего — вокруг двери не было пыли. Пол перед ней был подметён, панели отполированы до лёгкого блеска. Кто-то ухаживал за этой дверью, поддерживая её в идеальном состоянии, не пытаясь открыть.
Она подошла ближе. Воздух здесь был другим — не затхлым, а сухим, холодным и неподвижным, как в склепе. Она приложила ладонь к дереву. Оно было ледяным, несмотря на то, что в доме в целом было прохладно. И тихо. Так тихо, что она услышала, как поёт кровь в её собственных ушах.
«Особая Тоска».
Что это могло быть? Она приложила ухо к дереву. Ни звука. Ни шагов, ни стонов, ни шёпота. Только эта всепоглощающая, давящая тишина. И вдруг — не звук, а ощущение. Лёгкая, едва уловимая вибрация, прошедшая сквозь толщу дерева. Не грубая, как от шагов, а тонкая, почти музыкальная, словно кто-то на другом конце провёл смычком по натянутой струне. Или… вздохнул. Очень глубоко и очень печально.
Элис отпрянула, как от ожога. Её дыхание спёрло. Это было не её воображение. Там что-то было. Что-то, что дышало тишиной и порождало эту леденящую вибрацию.
Она вспомнила утренний разговор. «Я продал её. За хорошую цену». Что, если Тоска — это не призрак, а что-то, что он потерял? Что-то, что было заперто вместе с частью его самого? Или, может, наоборот — Тоска была тем, что он приобрёл в результате своей сделки? Платой?
Она стояла перед дверью ещё несколько минут, но больше ничего не происходило. Только холод и тишина. И это было страшнее любых звуков. Она развернулась и почти побежала обратно по коридору, под кровавыми тенями витража, чувствуя на спине тяжёлый, незримый взгляд запертой двери.
Вернувшись в свою комнату (теперь это ощущалось как возвращение в укрытие), Элис зажгла свечу — одну из тех, что ей выделили, — и села на кровать. Разум её лихорадочно работал, складывая разрозненные кусочки в единую, пугающую картину.
Факт первый: Граф