Куцее описание сторож выдал, но от него толку чуть. Темные очки, маска на лице и неоново-желтая толстовка с невразумительным салатовым принтом, на которую, сам того не желая, пялился Чан.
Короткие черные волосы, обычное телосложение, средний рост — всё описание. Даже руки типчик прятал в карманах.
Единственное, что разглядел сторож — это шрам на мочке уха. Недавний, ещё не заживший до «побеления». Как если бы там была серьга, и её «с мясом» выдернули, прямо через плоть.
Ну такая себе подробность, если честно. Лучше, чем ничего с кислотный принтом.
Сразу после получения сигнала Чан отпер павильон и ушел. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, а в здешних реалиях Варвару бы в фундамент одной из новостроек закатали.
Чан не знал про Варвар, но не хотел закончить в кубометрах бетона.
Поджигателей он описать, сами понимаете, не мог. Даже не знал, сколько их всего было. Один, два, бригада?
Чан хотел жить, и потому не оглядывался.
В тот миг, когда он сказал о желании жить, сторож засипел, схватился за грудь и начал задыхаться. Его лоб покрылся капельками пота. Ещё через пару мгновений он откинулся на подушки — без сознания и с побелевшими губами.
Подключенные к нему мониторы словно взбесились.
— Врача! — раздался зов Мэйхуа.
Ещё она оттянула меня от постели больного. Схватилась за мою руку так цепко, что там потом выступили синяки.
Белые халаты набежали оперативно. Нас с мамой выставили из палаты без деликатности. И без дежурных улыбок, отчего даже ворона поняла: всё очень плохо.
Каталку с господином Чаном повезли по коридору.
— Нужна операция, — подбежала к маме медсестра. — Экстренно. Разрыв аорты. Согласия семьи ждать нельзя.
Мэйхуа кивнула. Это не просто знак вежливости: она подтверждала, что счет за операцию будет оплачен.
Чуть позже сотрудница вернулась.
— У господина Чана есть родственники? — спросила она. — В карте указана неполная информация. И вы первые, кто его навестил после госпитализации.
— Есть, — коротко ответила мамочка. — Уточню их контакты и найду вас.
Дальше всё несколько смазано: мама кому-то звонила, что-то говорила… Я же застыла, как изваяние.
Потому как осознала: довела сторожа Чана до его нынешнего состояния эта ворона. Моё давление. Моё стремление докопаться до истины.
Нагрузка от вдыхания всей той дряни на пожаре, гипоксия и термический ожог вдобавок. Переживания за семью — стресс.
И этот стресс кратно усилился моими стараниями.
А ведь мог бы человек полежать под наблюдением несколько дней. Оправиться, спокойно и без лишней нервотрепки.
Не истекать сейчас кровью на операционном столе…
Да, я имела право знать.
Я должна была знать! Эти твари зажгли не только (условную) спичку, но и праведный гнев в вороне. Они покусились на часть Бай Хэ — мою драгоценную студию.
Но разве что-то изменилось бы от пары дней ожидания?
Теперь уже поздно гадать. Чан на операции. Не факт, что выживет.
Обнять жену. Поиграть с сыном в мяч. Подставить руку, чтобы старенькая мама оперлась.
Сможет ли он это сделать — ещё хотя бы раз?
Так. Хватит. Я поняла, что тону. Повышенное чувство ответственности утопит меня в чувстве вины.
Допустим, мы отмотаем время вспять. Эта ворона не будет знать о возможных последствиях.
Задам ли я снова те же вопросы?
Очевидно — да.
Чужой человек, соучастник преступления, с одной стороны. Дело моей (пока что коротенькой) второй жизни — с другой. Выбор как бы самоочевиден.
Значит, какой смысл терзаться? Ждем, вбирая крупицы маминого самоконтроля. Переплетение наших с ней пальцев крепче, мне кажется, Великой стены в периоды её возведения.
Лучше попросить Мироздание за дядечку. Здоровья ему пожелать. И верить в докторов.
И только я настроилась на обращение к Мирозданию…
— Операция продлилась сорок минут. Кровотечение в области разрыва было слишком сильным. Врачи сделали всё возможное. Нам очень жаль…
Там были ещё какие-то детали, медицинские термины…
Всё это доносилось, будто сквозь шум водопада.
Эта ворона стояла как бы в куполе равномерно падающей воды.
В осознании: я убила человека.
Меня накрыло этим ровным белым шумом абсолютного бессилия: отменить всё случившееся, откатить события, сделать хоть что-то, чтобы избежать многопудового: «Нам очень жаль». Как гранитной плитой…
Как мы с мамой дошли до машины, помню смутно.
Мэйхуа давала распоряжения. «Бу-бу-бу», — сливались для вороны все её слова.
Мне нельзя тонуть. На работоспособности этой вороны так много всего завязано. Сделанного не воротишь.
Самое жуткое это то, что эмоциональная часть меня утопала в чувстве вины и боли, а рациональная сожалела: больше дядечку не расспросить.
Речь и без того шла напополам с хриплым кашлем. Да и встревать в исповедь с уточняющими вопросами казалось неправильным.
Предполагалось, что сначала он поведает, что знает, помнит, готов сходу выложить. А уже потом мы по этим «следам» ещё разок пройдемся. В обратном направлении. С лупой.
Не судьба.
Я чудовище, знаю. Эту двойственность в себе можно отрицать, можно презирать, но никуда она от этого не денется.
Можно лишь сделать для родных ушедшего чуть больше…
— У нас есть адрес семьи Чан? — надтреснуто прозвучал мой вопрос. — Они знают о случившемся?
— Милая, там не очень хороший район, — откликнулась с заметной тревогой Мэйхуа. — И нет, они пока не знают. У них нет телефона, с ними так и не смогли связаться.
— Нехороший — как в городе тьмы? — грустно усмехнулась эта ворона. — Нет? Едем.
За рулем — «водитель» Цун. К октябрю он уже сделал двойные права, разрешающие вождение и на материке, и в Гонконге. Авто бизнес-класса арендованное, в Китае с этим проблем нет. Крупное, практически люкс-минивэн. Чтобы можно было и разместиться увеличенным составом, и переодеться, и что-то нужное для съемок захватить.
Функцией переодевания я ещё по дороге в больницу воспользовалась. Не в ханьфу же рассекать по больничным коридорам?
Мужчина переглянулся с мамочкой, дождался замедленного кивка. Начал перестраиваться.
Ещё одно удобство «понтовой» арендованной машины — акустическое стекло в перегородке. Его-то мамочка и подняла, отсекая звуки из салона.
— А-Ли, дорогая, — мама зажмурилась, собираясь с мыслями. — О том, что случилось: мы должны это обсудить. Сторож Чан больше не сможет дать показания. Его семья… его честь окажется запятнанной, если мы объявим о его причастности. После такого пылкого заявления Кевина Лю, которого здесь почитают, это