... Отец запретил мне сближаться со своими сводными братьями. Он не знал, что я и сама не подпустила бы их к себе на пушечный выстрел. Но теперь мы оказались под одной крышей - и это сделало мою жизнь невыносимой.
Повисла немного неловкая тишина, и я села поудобнее, прислонившись спиной к стене.
— Ты сама-то чего не спишь? – спросил Каин, останавливая тикающую стрелку.
Я усмехнулась и в воцарившейся тишине повернулась к огненному дракону:
— Слишком много впечатлений за день. Так устала, что не могу уснуть.
Он устроился рядом, тоже опершись спиной о стену и, вытянув вперёд ноги, закинул одну на другую. Гитара легла сверху так естественно, будто в такой позе её и задумывалось использовать.
— Сыграть тебе колыбельную? – вдруг спросил Каин, начав мягко перебирать струны.
— Давай, – легко согласилась я.
— Эта мелодия приснилась мне несколько дней назад, – сказал он, прикрыв глаза, а руки его при этом двигались, точно зажимая и дёргая струны, извлекая из инструмента лиричную музыку. – Ничего больше не помню, только её. Впилась в мозг – и всё тут. Что это, если не прикосновение Праматери?
Я улыбнулась:
— Твой талант – уже прикосновение Праматери, не иначе.
Каин не ответил, полностью погрузившись в мелодию. Я же слушала её и испытывала странное чувство дежа вю. Будто слышала её когда-то раньше. А запах Каина, напоминавший запах костра, только усиливал это странное ощущение.
Несколько мгновений я боролась с собой, а потом, не в силах сопротивляться, начала тихо напевать:
— Над вершинами сосен высоких,
где рассвет зажигает огни,
расправляли мы крылья широко
и касались ладонью зари.
Нас ласкали ветра ненасытные,
нам стелили дорогу леса.
Мы, свободные, солнцем умытые,
мы несём на крылах небеса…
Каин Саргон
Я отвлёкся, глядя на Милу, и сбился, промазав мимо фа-диез. Прикоснулся всеми четырьмя пальцами к струнам на грифе, чтобы заглушить звук.
— Так и знал, что это было не провидение, а просто где-то случайно услышанная песня, – выдохнул я и покачал головой. – Что за песня-то хоть?
— Не знаю, – ответила Мила, глядя прямо перед собой.
И только тогда я заметил, что на её щеке в полумраке гостиной блеснула слеза, которую Мила проигнорировала, словно не заметила вовсе.
— Эй… ты чего, – я отложил гитару в сторону и большим пальцем вытер мокрую дорожку на бархатной коже.
Она не отстранилась. Не повернула головы. Просто сидела, глядя в темноту, и молчала, а по второй щеке скатилась ещё одна слеза.
— Да что случилось? – я уже всем тело развернулся к Миле. – Это ты из-за платьев? Да не бери в голову, я тебе сорок новых куплю, только не плачь!
Она тихо рассмеялась сквозь слёзы и, наконец, повернулась ко мне.
— Дурак, – сказала она беззлобно. – Если бы я каждый раз плакала из-за такой ерунды, как испорченное платье, то залила бы слезами всю Пантарэю.
— А в чём тогда дело? – я склонил голову набок, изучая каждую чёрточку её лица. Мне действительно было совершенно не понятно, что её могло настолько расстроить. Ведь минуту назад всё было нормально! Девчонки всегда любили всякие такие слащавые мелодии. А теперь она рыдает, а я себя чувствую так, будто виноват в этом.
— Не знаю, – выдохнула она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Просто эта песня… у меня от неё будто сердце разрывается.
— Серьёзно? – я подался к ней ещё ближе. – Будто ты её уже слышала много-много лет назад… в какой-то другой жизни! Да?
— И будто она значит для меня что-то особенное, – добавила она задумчиво.
Она смотрела на меня спокойно и серьёзно. Чуть пухленькие губки были приоткрыты, брови опущены домиком, делая её такой невинной, щёки чуть покраснели от слёз, ресницы стали чёрными и длинными, подчёркивая ещё влажные глаза…
— Днище, прости, – выдохнул я, зажимая нос и запрокидывая голову, чтобы остановить внезапное кровотечение. – Это, наверное, от усталости. У меня бывает.
— Ты в порядке? – забеспокоилась она и потянулась ко мне тонкими пальчиками. Я даже дышать перестал, наблюдая за ней.
Мила осторожно положила ладошку на мою щёку и провела большим пальцем по переносице, касаясь её слабым потоком силы. Дышать стало так трудно, что на мгновение мне показалось, что дело в её воздействии, но реакция ниже пояса намекала, что магия тут ни при чём.
После того, что случилось наверху, я решил всё-таки принять дозу подавителя. Не то чтобы не был уверен в своём самоконтроле – так, на всякий случай. Но, кажется, это не помогло.
— Готово, – сказала она и убрала руку. – Больше не течёт.
Я осторожно выдохнул. Кровь действительно остановилась, но в том месте, где лежала её ладонь, кожа горела, будто от ожога. Забавно для огненного дракона.
— Спасибо, – буркнул я, стараясь больше не смотреть на неё, чтобы не провоцировать себя ещё больше. Потому что желание повалить её прямо на этот ковёр становилось слишком навязчивым.
— Не за что, – она откинулась обратно к стене и подтянула колени к груди, обхватив их руками. Рукава моей рубашки полностью поглотили её ладони, и она выглядела вдвое меньше, чем была, а стройные ножки теперь были обнажены до самого бедра, сводя с ума мою слишком бурную фантазию.
— Так значит, – я осторожно прочистил горло, отводя взгляд, – ты точно не слышала эту песню?
— Почти уверена, что нет. Может, мне она тоже снилась?
Не выдержав, я бросил на неё короткий взгляд. Она тоже посмотрела в ответ и, кажется, меня начало немного потряхивать изнутри.
— Сыграй ещё раз, – попросила она, вдруг посерьёзнев.
Не отвечая, я взял отстевленную в сторону гитару и продолжил ту же мелодию. Мила тихо замурлыкала слова под нос. А через несколько минут веки её опустились, а голова склонилась на бок.
Музыка под моими пальцами медленно затихла, но Мила никак не отреагировала. Её дыхание стало глубоким и ровным – как и сердцебиение.
— Ну и что мне с тобой делать, – вздохнул я. Во сне она была такой же притягательно манящей, и