Мои руки сжались в кулаки.
— На что вы намекаете?
— Я ни на что не намекаю. Я просто наблюдаю. Как и Епископ. Как и Бог. — Он заговорщицки наклонился. — Она прекрасна, не так ли? Эти золотые волосы. Эти умные глаза. Красота и ум — опасное сочетание в женщине. Дьявол любит действовать через подобные сосуды.
— Катарина — верная христианка, которая служит…
— Вот как? — перебил Фёрнер. — Я тоже когда-то был молод, святой отец. Я помню, какой соблазнительной может быть плоть.
— Я не потерплю беспочвенных обвинений в адрес моей…
Он снова оборвал меня на полуслове, доставая из сутаны небольшой кожаный дневник.
— Я просто вспоминаю свою собственную заблудшую юность. Хотя с момента вашего приезда она проводит с вами весьма много времени.
— Вы следите за ней? — Слова прозвучали резко.
— Я слежу за всеми, отец Генрих.
— Если бы вы следили за ней так внимательно, то увидели бы, что она…
— Вы знаете не хуже меня, что как генеральный викарий я не могу выдвигать доказательства против обвиняемых. — Он раздраженно скривил губы. — По крайней мере, больше не могу. Именно поэтому я направил вас на этот праведный путь.
— Какая же праведность в ложных обвинениях?
— Осторожнее, святой отец. Катарина — не единственная в вашем приходе, кто отмечен печатью. — Его глаза блеснули чем-то, что могло быть безумием или верой — в Бамберге они стали неразличимы. — Дьявол положил глаз на эту девчонку. Использовать ли ее или действовать через нее — время покажет.
Он захлопнул свой дневник и направился к двери, но затем остановился. — Ах да, отец Генрих? С этого момента я жду от вас донесений о ней.
После его ухода я остался один в пустой церкви, мои руки дрожали от ярости. Они кружили вокруг нее, как волки, ожидая любого повода утащить ее в Друденхаус. Я видел голод в глазах Фёрнера. Он был за гранью рассудка и нацелился на Катарину. Теперь я понимал, что он ни перед чем не остановится, чтобы заполучить ее.
А я — поклявшийся Богу, связанный своими обетами — был бессилен его остановить.
Нет, не бессилен. Я защищу ее.
Я выберу ее, а не их.
Эта мысль должна была бы привести меня в ужас. Вместо этого она принесла чувство свободы.
Пусть Фёрнер следит. Пусть делает свои заметки. Пусть думает, что он охотник, а Катарина — добыча. Он понятия не имел, на что я пойду, чтобы уберечь ее. Как низко я паду, чтобы ее защитить.
Дьявол ходит среди нас.
Возможно, он был прав.
Но защита Катарины от них не казалась грехом. Это казалось праведным делом, словно божественный свет, рассеивающий дым, в котором я жил последние два года.
Глава 6
Катарина
Длинные тени ложились на мощеные улицы Бамберга, пока я пробиралась обратно в монастырь. Матушка Агнес послала меня с поручением на другой конец города, забрать вино у виноторговца. Он слишком широко улыбался, когда я вошла, и сделал слишком хорошую скидку. Он всегда так поступал, когда приходила я.
Мои мягкие туфли почти не издавали звука, когда я приближалась к монастырю. За годы носки они приняли форму моих ног. Они были немногим лучше ходьбы босиком, и в саду я часто предпочитала разуваться. Но на улицах Бамберга никогда не знаешь, на какую мерзость можно наткнуться.
Сегодня, похоже, мерзость наткнулась на меня.
Впереди из-за угла показалась худощавая фигура, и я бы узнала это аскетичное лицо даже в кромешной тьме. Викарий Фёрнер. Я попыталась юркнуть в переулок, но было уже слишком поздно.
— Ах, вот и та самая заблудшая овечка, о которой я как раз думал.
Я прижала вино ближе к груди и опустила глаза.
— Добрый вечер, викарий Фёрнер. Я выполняю поручение матушки Агнес.
— В такой час? Как исполнительно. — Он шагнул ближе, загораживая узкую улицу. Его телосложение было щуплым, но с таким же успехом он мог бы быть кирпичной стеной. — Я давно собирался поговорить с тобой, Катарина.
У меня свело живот, но я сохранила невозмутимое выражение лица.
— О чем же, викарий?
— Я слышал, ты проявила немалый талант к латыни. Должно быть, у тебя такой… одаренный язычок.
Его взгляд пронзил меня насквозь, как и всегда, взгляд охотника, только и ждущего, когда его добыча оступится, совершит фатальную ошибку. Поэтому я промолчала.
— Интересно, зачем такой бедной девушке, как ты, подобное обучение?
Бутылка с вином задрожала в моих руках. Я сжала ее крепче, пока дрожь не унялась. Было так много вещей, которые мне хотелось сказать, которые я могла бы сказать кому угодно другому. Но только не ему.
— Возможно, совершенно незачем.
— Совершенно незачем, — повторил он, смакуя слова. — Насколько я помню, твоя мать говорила нечто весьма похожее.
Узловатые пальцы сжимали мое лицо, пока она кричала. Его пальцы. Это то, о чем ты молилась. Это то, чего ты заслуживаешь.
— Я была ребенком, когда умерла моя мать, викарий. Мне неведомо, что она говорила.
— Да, неведомо. — Тогда он улыбнулся, его тонкие губы превратились в ничто. — Но дети ведь вырастают, не так ли? А яблоко, как говорится… — Он позволил тишине закончить фразу за него. Его рука напряглась, и я приготовилась бежать.
Но затем он отступил в сторону, взмахом руки приглашая меня пройти, словно оказывая мне великую милость. Я прошла мимо него без единого слова, сохраняя ровный шаг.
— Передавай мои наилучшие пожелания матушке Агнес, — крикнул он мне вслед. — И будь осторожна, Катарина. Улицы небезопасны для молодых женщин, по крайней мере, пока.
Я не обернулась. Я шла, всю дорогу сохраняя ровный шаг, пока не добралась до дверей монастыря и не проскользнула внутрь. Только тогда я позволила себе прислониться к стене, прижимая прохладное стекло винной бутылки ко лбу, содрогаясь всем телом. Бутылка едва не выпала из моих рук, когда воспоминания о пальцах и пламени впились мне в глаза.
Держись в тени.
Я стала слишком дерзкой, беспечно кокетничала с виноторговцем, думала о своих уроках с Генрихом. Эта жизнь была не для меня, я должна была это помнить.
Я заставила свои руки перестать дрожать, находя опору в темноте монастырских коридоров. У меня была работа. Когда сердце наконец успокоилось, я оставила вино на кухне, а затем направилась на поле за зданием. Солнце