— Сестра Маргарета, — тихо произнесла я. — Вы когда-нибудь задумывались о том… суждено ли нам знать больше, чем учат монастырские тексты?
Руки старой монахини замерли в тот момент, когда она клала прохладную ткань на лоб больной. На мгновение мне показалось, что я сказала лишнее, раскрыла слишком многое — наш короткий разговор на празднике заставил меня слишком сильно расслабиться. Затем она посмотрела на меня, и выражение ее лица было сложным: оно полнилось грустью и неистовостью одновременно.
— Я о многом задумываюсь, — пробормотала она. — Я задаюсь вопросом, почему женщины должны приходить в лазарет только тогда, когда уже заболели, вместо того чтобы учиться ухаживать за собой. Я задаюсь вопросом, почему библиотека Епископа заперта для нас, если познание Бога должно принадлежать всем его детям. — Она выжала еще одну тряпку точными, выверенными движениями. — Я задаюсь вопросом, почему… женщин сжигают за то, что они обладают теми же знаниями о травах, которые я применяю здесь, за этими стенами, с благословения Церкви.
У меня перехватило дыхание.
— Нет, о последнем я не задумываюсь, — продолжила Маргарета едва слышным шепотом. — Я знаю почему. Разница в том, что я покорна. Я спрашиваю разрешения и работаю по их правилам, и поэтому они называют меня святой, а не еретичкой. — Она двигалась с мягкостью, противоречащей стали в ее словах. — Некоторые… не спрашивают разрешения. Некоторые знают, что знания — это их право, а не чей-то дар. И поэтому их убивают.
Она выпрямилась, встречаясь со мной взглядом.
— Вам когда-нибудь бывает страшно? — Вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его остановить.
Она обвела взглядом комнату, заполненную больными и забытыми жителями Бамберга, теми, кому просто больше некуда было идти.
— Разум и души женщин я любила больше, чем боялась мужских костров. — Она тяжело вздохнула.
— А теперь, — сказала она громче, снова став энергичной, — мне нужна ивовая кора от лихорадки, а фрау Хеллер в углу нужно сменить повязку. Справишься, или мне показать тебе?
— Я справлюсь, — ответила я, и поняла, что говорю искренне.
Глава 11
Катарина
В часовне было прохладно после спертой жары лазарета. Я проскользнула через боковую дверь и обнаружила Генриха уже в приходском доме, расставляющим книги на маленьком столике, за которым проходили наши уроки. Солнечный свет падал сквозь витражи, раскрашивая его осколками цвета — золото на спине, багрянец вдоль линии челюсти.
Он выглядел нормально, был совершенно самим собой. Та же легкая морщинка между бровями, когда он сосредотачивался, та же осторожность, с которой он переворачивал страницы своих драгоценных книг.
Я ждала, что почувствую что-то неладное.
Но ничего не происходило, и от этого почему-то было только хуже.
— Катарина. — Он поднял взгляд и улыбнулся. — Хорошо. Я подумал, что сегодня мы могли бы поработать над чем-то новым. Возможно, Исаия, о тех, кто ходил во тьме?
— Конечно, — сказала я, садясь напротив него. — «Сидящим в стране и тени смертной воссиял свет» ¹.
— Именно так. — Он открыл книгу и нашел нужный отрывок. Его руки были спокойны. Из-под ногтей не клубился дым, в венах не пульсировали тени. Я смотрела, как его пальцы скользят по тексту, и вспоминала — старалась не вспоминать, — какими они ощущались на моем лице.
Это был сон. Всего лишь сон.
— Populus qui ambulabat in tenebris, — начал он и сделал паузу. — Тебя что-то тревожит.
Я резко оторвала взгляд от его рук, где до этого рассматривала вены под кожей.
— Простите, святой отец. Я слушаю.
— Ты смотришь на меня так, будто у меня выросли рога. — Его тон был легким, дразнящим, но глаза с беспокойством изучали мои. — Что-то не так?
Да. Нет. Я не знаю.
— Нет, все в порядке, — пробормотала я, что было не совсем ложью. С ним все было в порядке. Это меня преследовали призраки.
Если бы нечто забрало его, разве я бы не узнала? Разве не почувствовала бы?
Генрих мягко закрыл книгу, откладывая ее в сторону.
— Если тебя что-то гнетет, ты знаешь, что можешь рассказать мне. На исповеди, если предпочитаешь формальность. Все, что тебе нужно. — Он указал рукой в сторону часовни. — Я здесь, чтобы помочь нести твое бремя, Катарина. Для этого я и нужен. Не бойся использовать меня.
От его последних слов по моей шее разлился жар, отчего вина лишь сильнее сдавила сердце.
Это был Генрих, мой священник, мой пастырь. В его голосе не было ничего, кроме доброты, и все же мои мысли по-прежнему устремлялись к желанию. Мысли, которые — озвучь я их вслух — прокляли бы меня так же верно, как и мои поступки в колодезном домике.
— Да, — услышала я собственный голос. — Я бы хотела исповедаться.
Мы встали одновременно. Он придержал маленькую дверцу кабинки, чтобы я вошла первой — с ним всегда были эти мелкие любезности, жесты, благодаря которым я чувствовала заботу. Я опустилась на колени в полумраке и услышала, как он устраивается по ту сторону решетки. Достаточно близко, чтобы я могла слышать его дыхание. Достаточно далеко, чтобы я не могла видеть его лицо.
Возможно, так было легче.
— Прости меня, святой отец, ибо я согрешила. — Слова слетели с губ автоматически после стольких лет практики. — Прошла одна неделя с моей последней исповеди.
— Продолжай, дитя.
Дитя. Он всегда так называл меня во время исповеди, и я ненавидела это. Ненавидела, когда меня низводили до чего-то маленького и невинного, в то время как я чувствовала себя совершенно иначе.
— Я… борюсь с желанием, — осторожно начала я. Дерево под коленями было жестким. Я сосредоточилась на этом легком дискомфорте, используя его как якорь. — Не только с греховным желанием, хотя есть и оно. Но я желаю… — Чего я желала? Жить в мире, который не ждет одного моего неверного шага, чтобы уничтожить меня? Помогать нуждающимся так, чтобы все вокруг не оборачивалось против меня? — Я желаю… — я запнулась, но затем заставила себя продолжить. — Я желаю того, на что не имею права.
По ту сторону воцарилось молчание. Затем, после глубокого вдоха:
— Что заставляет тебя думать, что у тебя нет права?
Вопрос застал меня врасплох.
— Потому что я… потому что это не мое место. Потому что именно через желания женщины и падают.
— Желать — в природе человека. Такую природу дал нам Бог, — сказал Генрих, и в его голосе прозвучала мягкость. — Это не одно и то же, что падение.
Мои руки судорожно сплелись на коленях. Тогда почему мне кажется, что я падаю с тех самых пор, как они забрали