— Она стала ценным помощником в архивной работе Церкви.
Рот Фёрнера скривился в тонкую линию, но Епископ кивнул.
— Продолжайте свою работу, — наконец сказал он. — Но помните: скверна часто носит прекрасное лицо. Сам Дьявол был прекраснейшим из ангелов.
— Разумеется, Ваша светлость. — Я поклонился. — Я остаюсь всегда бдительным в борьбе со скверной.
Собрание тянулось и тянулось: планировались новые аресты, новые конфискации имущества у осужденных, новые способы извратить послание любви Христа, превратив его в машину террора. Я отсидел все это, терпеливый, как камень, тогда как внутри кипел от ярости, которую больше не пытался погасить.
Неужели Церковь Божья превратилась в это? В эту насмешку над правосудием? Я поклялся Господу всей своей жизнью, обещал посвятить себя тому, чтобы нести Его божественный свет всем. Но теперь я понимал, что эта Церковь не была продолжением Его воли. Посвятить себя этому делу означало жить жизнью, полной жертв. У этих людей не было даже такого мужества. Они прятали свой садизм за Писанием, а свою жадность — за благодатью.
Когда нас наконец распустили, я пошел обратно в свою часовню по улицам, смердящим смертью. Я оглянулся на вздымающиеся ввысь башни собора и увидел лишь памятник человеческой гордыне. Они мнили себя святыми, закрывая двери перед теми самыми людьми, которым должны были служить. Моя паства — я всегда буду защищать их. Но сейчас в моих мыслях была лишь одна.
Я научу ее тому, что наслаждение — это не грех. Грех — это отрицать тело, созданное самим Богом. Грех — это священники, сжигающие женщин из-за собственных страхов. Грех — это церковь, проповедующая любовь и при этом разрушающая жизни, оказавшиеся в ее власти.
Если она проклята, как она сама считала, то я присоединюсь к ней. Потому что зачем нужны Небеса без нее рядом?
Глава 13
Катарина
— Боже на небесах, — прошипела я, когда нож резанул по подушечке пальца. Это был уже второй раз за утро, когда я порезалась, собирая травы в саду. Обычно этой работы хватало, чтобы не давать мыслям блуждать, но не сегодня. Не после…
Я сунула палец в рот, чувствуя горячий металлический привкус. Я делала так сотни раз до этого, но сегодня это казалось более непристойным. Как и всё остальное.
Мои ноги дрожали при воспоминании об исповедальне, при воспоминании о руках Генриха и тепле его рта на моем горле. При воспоминании о темном взгляде его глаз.
Я покачала головой. Вчера, впервые на моей памяти, я пропустила наши утренние уроки. Трусость — иначе это было не назвать. Я боялась с ним увидеться. Но чего я не знала, так это того, боялась ли я его, или же боялась того, что сделаю, если снова окажусь с ним наедине.
Я собрала срезанную ромашку, бросив ее в свою плетеную корзину. Солнце пекло нещадно, и я стерла пот, скопившийся у края чепца. С тех самых пор я так и не распускала волосы.
Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам.
Все перевернулось с ног на голову. Во всем этом не было ничего благоразумного или милосердного. Это был чистый гедонизм.
Колокола часовни пробили час — время сегодняшнего урока. При этом звуке мой живот скрутило. Я могла бы пропустить его снова, сославшись на дела или болезнь, но что, если Генрих придет искать меня? Сама мысль о том, что он найдет меня одну в моей каморке…
И не введи нас во искушение, — беззвучно помолилась я, хотя слова казались пустыми. Я уже зашла в искушение так далеко, что не видела пути назад. Но я буду сопротивляться. Я не знала, что это за испытание, но я не провалю его. Не в этот раз.
Это было ради него. Я не могла так подвергать его опасности. У меня всегда была мишень на спине. Я научилась с этим жить. Но утянуть его на дно вместе с собой — этого я вынести не могла. Это укрепило мою решимость.
Я выскажу ему все о том, что произошло, и прослежу, чтобы это никогда больше не повторилось.
К тому же… Я переступила с ноги на ногу, и тряпки, которые я привязала между ног, тоже сдвинулись, уже насквозь пропитанные кровью. Ни один мужчина не вожделеет женщину в это время. Моя ежемесячная кровь пришла раньше, возможно, это была защита моего собственного тела от моих нечестивых поступков.
Я встала, вытерев руки о фартук, и направилась к приходскому дому. Каждый мой шаг был тихим. Но когда я постучала, ответа не последовало. Дверь была слегка приоткрыта. Я толкнула ее и обнаружила, что комната пуста, а наши обычные книги исчезли со стола.
— Генрих? — Мой голос эхом отдался в пустом пространстве.
— Я здесь. — Его голос донесся из часовни. Я облегченно выдохнула. Да, часовня. Публичное место, там ничего не может произойти. Но пока я шла к нему, мой взгляд скользнул к исповедальне в проходе.
Нет. Мои ногти впились в ладони. Я буду сопротивляться искушению ради него.
Я нашла его у алтаря, он прибирался после утренней мессы. Он не обернулся, когда я вошла, но я увидела, как напряглись его плечи, и поняла: он точно знает, где я стою.
— Ты пропустила вчерашний урок, — мягко сказал он, словно это был просто обычный день, словно он не заставил меня рассыпаться на части от наслаждения своими пальцами, пока я кусала губы в кровь, пытаясь вести себя тихо. Словно мы не превратили это святое место во что-то порочное.
— Я не знала, хочешь ли ты меня видеть.
— Я всегда хочу тебя видеть, моя голубка. — Тогда он обернулся, и в его глазах таилась та же тьма, что я видела в исповедальне, хотя выражение лица оставалось приятно-нейтральным. — Какая жалость. Я подготовил для тебя такие интересные отрывки.
— Зачем ты это делаешь? — Мой голос дрогнул от этого вопроса, но я словно вросла в каменный пол. Я позволила самой церкви стать моей опорой.
Он склонил голову.
— Делаю что?
— Ведешь себя так… словно мы не…
Было шокирующим то, как быстро нейтральность покинула его лицо. Он сделал один шаг, затем другой, преодолев расстояние между нами за один вздох. Я выставила руки, чтобы остановить его, но его рука обвилась вокруг моей талии, не давая мне отстраниться. Мои пальцы сжались на грубой шерсти его сутаны, но я не сопротивлялась, когда его