Она поймет, — успокаивающе произнес голос. — В конце концов. Когда придет время, она увидит, что мы были правы. Что осторожность никого не спасает. Что единственный реальный выбор — это власть или смерть.
— Нет. Выживание означает, что тебе придется вечно жить в страхе. — Я сократил расстояние между нами, и на этот раз она не отступила. Я обнял ее, прижав к своей груди, и мягко поцеловал в макушку. — Ты думаешь, что осторожность спасет тебя, Катарина. Это не так. Единственный вопрос заключается в том, предстанешь ли ты перед ними самой собой, или же вот этим ничтожным существом, в которое ты себя превратила.
Я отвернулся, чтобы оставить ее в темноте, зная, что ей нужно время, что она еще не совсем готова. Но прежде чем уйти…
— Епископ отдал приказ о новой волне арестов. Его вынудили отпустить жену лорда, и жители Бамберга заплатят за это. Будешь ли ты стоять в стороне и наблюдать?
Она ничего не ответила, и я позволил тишине затянуться.
— Есть одна притча, — тихо сказал я. — На которой наша Церковь не любит задерживать внимание. «Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение? Скажешь ли: «вот, мы не знали этого»? А Испытующий сердца разве не знает?» ¹ — Я оглянулся на нее через плечо. — Молчание перед лицом зла — это не нейтралитет, Катарина. Это соучастие. Даже Иаков писал, что вера без дел мертва — что кто разумеет делать добро и не делает, тому грех².
Я оставил ее там в темноте и молился, чтобы она сделала правильный выбор до того, как выбор сделают за нее.
¹ Библия короля Якова, Прит. 24:11-12
² Иак. 4:17
Глава 17
Катарина
Фруктовый сад тянулся бесконечно под небом, в котором не было солнца, и все же золотистый свет мягко падал на отягощенные ветви. Генрих шел рядом со мной, его рука согревала мою, наши пальцы были сплетены без страха чужих глаз. Вокруг нас яблони клонились к земле под тяжестью плодов, таких спелых, что сам воздух казался сладким на вкус.
— Здесь, — пробормотал он, и его голос был глубоким и мягким, тем самым голосом, который я так хорошо знала. Он потянулся вверх и сорвал яблоко. Его кожица была красной, как алтарное вино, а мякоть — упругой под его пальцами.
Я подалась вперед и без колебаний откусила кусок. Мякоть была белой и безупречной, сок потек по моему подбородку. Он ухмыльнулся, вытерев его пальцем, прежде чем предложить мне откусить еще раз.
На этот раз все было не так. Вкус покрыл каждую поверхность у меня во рту, от него было не скрыться. Пепел, все всегда имело вкус пепла.
Я отшатнулась и увидела, что его пальцы почернели, а яблоко гниет, киша червями, говорящими на латыни.
Ты — врата дьявола; ты — та, кто первой вкусила от запретного древа и нарушила закон Божий. Это ты обольстила его, на которого у дьявола не хватило сил напасть. *¹
Генрих по-прежнему улыбался, но его зубы стали острыми, а в глазах отражалось пламя. Позади него деревья горели — нет, они горели всегда; я просто этого не замечала. Золотистый свет был вовсе не солнечным светом, а огнем, распространяющимся по саду, словно неотвратимое наказание.
— Ты знала, — сказал Генрих, но его голос теперь звучал иначе, прекрасно и ужасающе. — Ты всегда знала.
Трава под моими ногами превратилась в горячие угли. Калитка сада захлопнулась, когда я попыталась бежать. Я вцепилась в железные прутья, и они изогнулись под моими руками, покрывшись чешуей. Змеи обвились вокруг моих рук и ног, швыряя меня на землю, пока пламя подбиралось ближе. Оно лизало мою кожу, но теперь это были руки и губы, столь же горячие и разрушительные.
Я позвала Генриха, но его там больше не было. Ангел с пылающим мечом стоял там, где только что был он, сияя так ярко, что мои глаза не могли его воспринять.
Но я увидела, как меч взмыл в воздух, когда этот ужасный голос провозгласил:
— Разве не знаете, что мы будем судить ангелов?²
Я проснулась, хватая ртом воздух. Вкус гнили все еще густо оседал на языке. Я соскочила с кровати, практически ползком пробираясь по полу в спешке добраться до лестницы.
Камень был холодным под моими ногами, когда я поднималась из своей подвальной каморки, надеясь вдохнуть свежий уличный воздух. Но, выбравшись в мир наверху, я обнаружила нечто куда худшее. Летнее солнце было полностью затянуто дымом, поднимавшимся из центра города. Сожжение. Чье, я не знала, но, судя по количеству дыма, вероятно, жгли больше одного человека. Прежде чем я успела отступить, ветер переменился, и запах горелой плоти ударил мне в нос так, что я поперхнулась, и меня вырвало прямо из открытого каменного окна передо мной.
Пока я опустошала желудок, пчела опустилась на тыльную сторону моей ладони. Затем еще одна, и еще, пока небо не заполнилось пеплом и жужжанием. Жужжанием, которое заполнило мою голову так, что больше ничего не осталось. Затем они исчезли так же быстро, как и появились.
Предупреждение.
— Что? Что надвигается? — Осталась лишь одна пчела. Она потанцевала на тыльной стороне моей ладони, прежде чем улететь в сторону лазарета.
Мои ноги пришли в движение прежде, чем я успела перевести дух.
Воздух был настолько пропитан болезнью, что никакое количество ладана не могло этого скрыть. Смерть уже сделала свой выбор и просто ждала, когда плоть догонит то, что душа уже знала. Утренний свет пробивался сквозь высокие окна, выхватывая пылинки, дрейфующие, словно души, застрявшие между Небесами и землей. Я смотрела, как они кружатся по спирали, и, хотя в комнате не было ни дуновения ветра, все они собирались над одной-единственной кроватью, на которой лежало очень маленькое тело.
Маленький Вильгельм лежал на кровати ближе всех к окну — я сама переложила его туда два дня назад, подумав, что ему, возможно, захочется видеть небо. Теперь я гадала, не сделала ли я это для того, чтобы Бог мог видеть его яснее, мог вспомнить эту крошечную жизнь среди множества других.
Четыре дня назад его ударила лошадь. Его ребра были сломаны, дыхание стало поверхностным и влажным. Но хуже всего — что-то внутри него разорвалось, нечто такое,