Землянка медчасти оказалась не палаткой, а пристройкой к школе — низкой, сложенной из камня, с печной трубой и окном в одну створку у двери. Снег у входа был выметен метлой, не сапогом. Я отдал повод Фёдору, повязал шинельный воротник плотнее, постучал — три раза, не сильно. Из-за двери: «Заходите». Голос её. Низкий, ровный, чуть глуше, чем у Маши с обозом, чуть теплее, чем в палатке у Чехонина в январе. Я толкнул дверь.
Землянка была глубже, чем я ждал. Печь — не буржуйка, а маленькая каменка, обмазанная глиной, с заслонкой полуоткрытой. Две низкие кровати в углах, серые шерстяные одеяла. Стол у окна — доска на двух чурбаках. На столе — справочник для сестёр милосердия, открытый на середине, с теми же бисерными карандашными пометками, что я видел в январе; кружка эмалированная, не алюминиевая; чайник без крышки — крышка лежала рядом, отдельно. Сахар в железной коробке из-под консервов; хлеба не было. Запах — иодоформ, карболка, чуть-чуть сухой ромашки.
Лиза стояла у стола. Без косынки — волосы тёмно-каштановые, собранные у затылка; передник чистый, без подтёков. Она опустила подбородок на полградуса — её жест, не «кивнула». «Сергей Николаич». — «Лиза». Я снял шинель. Она не подошла, не помогла; она в этом не помогала никогда. Стояла у стола, ждала, пока я разберусь сам. Я разобрался.
— Доехали ровно?
— Без срыва. Три часа с четвертью.
— У Гнедого плечо?
— Плечо лучше. Фёдор довольный.
Она опустила подбородок ещё раз. Это был её способ принимать новость: не «хорошо», не «слава Богу», а полградуса вниз. Я в декабре думал, что это сухость; теперь я знал — это её внутренний знак, что услышанное встало на полку. Лизины полки лежали тише моих.
Чай был крепкий, на сухой малине из её сумки — не на чабреце, как у Фёдора в нашей хате. «Тут ромашка кончается, я взяла из дому. Малина из Тулы. Пьём малину до пасхи, потом снова чабрец». — «У нас в полку — чабрец из Меджилаборце, у хозяйки в кухне в полотняном мешке». — «Ваш Фёдор берёт?» — «Берёт. У Марии не спрашивает, кладёт пятак». — «Это правильно». Она опустила подбородок. Я подумал: между двумя людьми, у которых сложился чай, остаётся очень мало слов; и эти слова — длиннее, чем кажутся.
Часть первого дня прошла в её работе. Я не мешал. В соседней палатке лежали восемь человек; пятеро — из других полков корпуса, двое — наши, шестидневной давности, после неудачного поиска на гребне; один — пленный мадьяр, второй, не январский, с пробитым лёгким, в тяжёлом. Лиза вышла к ним дважды — первый раз с порошком и водой, второй — с перевязкой для пленного. Перевязка пленного у неё была отдельным делом: она его — другого мадьяра, не январского — обходила в очерёдности по тяжести, а не по подданству; я заметил, что у неё в записи он шёл под третьим номером, не последним. Маша приходила два раза — спрашивала про повязки и про порядок дежурства, один раз — про сладкую воду для жара у обозного в дальнем углу; Лиза отвечала коротко, без отчества от себя, но с отчеством от Маши. «Дай ему теплой, не сладкой. Сахар у нас в обрез до завтра, сладкое — Боровцу». — «Поняла». Я сидел у печи с кружкой и слушал. Голос Лизы при работе шёл другой высоты — чуть выше, суше, тоньше; на меня она такой высотой не говорила никогда. Я ловил эту разницу и не делал из неё вывода. У неё было два словаря в январе; я тогда сказал «у меня тоже два». С тех пор я знал, что у меня их больше, чем два, и что её два — точно подогнаны.
К вечеру второго раза вокруг печи мы остались одни. Маша ушла дежурить в большую палатку. Чехонин был на хуторе по соседству, у местного, у которого жена при родах. «До утра не вернётся», — сказала Лиза без выражения. — «Это редко?» — «Редко. Здесь и так — слава Богу. В Дукле в декабре было хуже». Дальше: про Карпова.
Она сама подняла. Не спросила, готов ли я; спросила: «Хотите мелочи, которых не было в письме?» Я ответил: «Хочу». Она кружку поставила на доску, кружку взяла снова — не пила, просто держала за тёплый бок.
— Девятого ночью он не спал почти. К двум — пил воду четыре раза. К трём — спросил, который час. Я сказала: три. Он сказал: «Голубчик. У вас всё там как должно?» — «Всё, — говорю, — Иван Иваныч». — Лиза опустила подбородок. — Он не имел в виду меня; он спрашивал у себя в голове о роте. Я ответила за роту. Это было правильно?
— Это было правильно.
— В четыре — попросил Никольскую тропу. Я не сразу поняла, что это. Он три раза повторил. Это было место в Туркестане, в восемьдесят первом, около Самарканда; он мне рассказал в январе, в первый день. Я записала. Я ему — словами — пересказала его же запись. Он опустил подбородок раз. Очень мелко — у него сил было на четверть жеста. После этого ровного — четверть часа. И потом — формула, которую я вам передала.
Я слушал. Я ждал, что у меня вспыхнет — что-нибудь, что вспыхивает у людей, узнающих новое о покойниках. Не вспыхивало. Я понял почему: я был на этой Никольской тропе с ним полтора месяца, не выходя; формула, которую Лиза передала, была не моя, она была его; а мелочи теперь — её, и они теперь у меня, а это правильно.
— И ещё одно, — сказала она негромко, без перехода. — Шинель ему мы не сняли до конца. Я вам в январе говорила: иодоформ выветривается за два дня; шинель у него пахла санитарной четвёртый. Я подкладывала её