Он прищурился и посмотрел на берег.
— Что это за толстый хрен? — спросил он.
Толстый человек как раз сделал особенно энергичный прыжок на гальке, поскользнулся, не удержался на ногах и сел на задницу. Через секунду он уже вскочил и снова начал что-то возбуждённо объяснять оператору, размахивая руками в сторону торчащего из воды самолёта.
Граббс некоторое время изучал эту картину, потом лениво выдохнул дым и пожал плечами.
— Понятия не имею, — сказал он. — Но, похоже, ему всё нравится.
Тем временем человек на берегу окончательно вошёл в раж.
— Снимайте! — кричал он, размахивая руками. — Ради бога, снимайте, не останавливайтесь!
Толстый человек вдруг остановился, прищурился, закрыл один глаз и поднял руки, сложив пальцы прямоугольником.
Некоторое время он молча смотрел на торчащий из воды самолёт через эту воображаемую рамку.
Потом резко обернулся к оператору.
— Нет, нет, нет! Камеру чуть левее! Чтобы солнце било вот отсюда! И вода вокруг них… понимаете? Чтобы они выглядели как герои, только что вынырнувшие с поля боя!
Он снова посмотрел через сложенные пальцы.
— Великолепно… абсолютно великолепно.
И, уже почти сияя, добавил:
— Фантастично! Это будет второй «Оскар», я вам говорю!
Лёха ещё раз посмотрел на берег, потом медленно перевёл взгляд на Граббса.
— Граббс…
— Ну?
— Как ты думаешь… — сказал Лёха, — нам уже можно вылезать? Мы же настоящие киногерои?
Граббс снова выпустил дым и спокойно посмотрел на камеру, которая продолжала стрекотать, на прыгающего по пляжу человека и на толпу, с интересом наблюдавшую за происходящим.
— Да куда уже спешить, — сказал он наконец.
Крупный человек в тёмном костюме, с круглым лицом и внимательным, почти научным выражением лица, бросил всё и побежал, шлёпая ногами по воде, к торчащей из воды лодке.
— Простите, я Альфред Хичкок, — сказал он, обращаясь к Лёхе. — А что именно вы здесь делаете?
Лёха посмотрел на него, как на полного мудака.
— Видите, вон пропеллер — это такой большой вентилятор, установленный позади кабины, чтобы пилоту не было жарко. И когда он останавливается, мы сразу сильно потеем. Вот принимаем водные процедуры, — адреналиновая накачка отхлынула, и Лёха заржал во всю силу молодых лёгких.
Петти-офицер Граббс, не вынимая сигары изо рта, лениво помахал крупному человеку рукой и тоже заржал в ответ.
— Присоединяйтесь. Вода — сказка!
«Оскар» же пролетел мимо, и со свистом. Он не смог простить себе до конца жизни, что не оставил эту волшебную плёнку. Британская военная цензура без колебаний её изъяла, решив, что лётчики Королевского флота — герои и не должны появляться на экране по шею в воде, ржущими, с сигарами в зубах и утонувшим самолётом у самого пляжа. Катушку аккуратно упаковали, поставили штамп и унесли навсегда.
Глава 13
Скромная британская пакость
22 июня 1940 года. Аэродром Шорэм, побережье Ла-Манша, недалеко от Брайтона, Англия.
В углу комнаты негромко трещал радиоприёмник. Лёха, Граббс и Хиггинс — их третий член экипажа, настоящий мальчишка девятнадцати лет, ставший стрелком-радистом, — вместе с ещё несколькими лётчиками развалились в небольшом домике на краю аэродрома Шорэм под Брайтоном.
Лёха, конечно, не удержался и первым делом объяснил британцам, что им нужно к логопеду, раз у них с произношением нелады и они не выговаривают все буквы. Место называлось Shoreham и, если верить написанию, упорно превращалось в прибрежную ветчину.
Британцы посмотрели на него с молчаливым осуждением, потом Граббс медленно почесал затылок и сказал, что это, пожалуй, первый случай, когда их родную географию какие-то вшивые австралийцы переводят через колбасную лавку.
Ремонтная служба проявила чудеса героизма, и их «Валрус» снова оказался в строю буквально через пару дней. К ещё большему Лёхиному удивлению жернова бюрократической машины провернулись каким-то загадочным образом и выплюнули их сковородку с крыльями прямиком в 277-ю спасательную эскадрилью на аэродром Шорэм под Брайтоном.
В камине потрескивал уголь. Люди сидели кто на стуле, кто на подоконнике, кто просто на полу, уставившись на коробку с тканевой решёткой, из которой доносился сухой голос диктора.
Голос этот, как всегда у BBC, был совершенно невозмутим. Казалось, человек там читает не про конец Франции, а про погоду где-нибудь в Лондоне.
— 22 июня французское правительство подписало перемирие с Германией и Италией… боевые действия прекращаются… условия вступают в силу…
В комнате стало тихо.
Лёха некоторое время смотрел на радиоприёмник, потом вздохнул и сказал:
— Ну что ж. Лягушатники слились, видимо, война им не подходит по национальному колориту.
После чего в комнате возникло обсуждение политического положения, а радиоприёмник тем временем уже перешёл к новостям о погоде над Британскими островами, словно ничего особенно важного в мире и не произошло.
Граббс некоторое время смотрел на их «Валрус», замерший на поле, потом философски почесал затылок и сообщил Лёхе, что у них, между прочим, самая редкая специальность во всём Королевском флоте.
Они, сказал он, единственный самолёт, который прилетает не на драку, а уже после неё — чтобы аккуратно собрать тех, кто в ней проиграл.
24 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.
Вернер Мёльдерс пребывал в прекрасном расположении духа. Он насвистывал какую-то привязавшуюся весёлую песенку и шёл к штабу аэродрома Ле-Туке лёгким, пружинистым шагом человека, которому мир в данный момент явно нравится.
И надо сказать, было от чего.
Две недели назад, пятого июня, его сбили проклятые лягушатники, и он попал во французский плен. Впрочем, слово «плен» звучало куда строже, чем всё происходившее на самом деле. Французы вели себя словно кошка, виновато изображающая, что понятия не имеет, куда делось мясо с кухни, и были максимально предупредительны к пленному немецкому лётчику. А сыр и вино, надо признать, у них и вовсе были превосходные.
Позавчера, двадцать второго июня, в день подписания перемирия, его отпустили. И прежде чем отправляться в Берлин — а Мёльдерс почти не сомневался, что там его ждёт новое назначение, — он решил заглянуть к своим.
Его третья группа 53-й истребительной эскадры теперь стояла на аэродроме Ле-Туке — бывшей базе французской морской авиации, прямо на берегу Ла-Манша, у устья небольшой речки, возле некогда весьма модного курорта. Французы, надо отдать им должное, успели построить там прекрасную бетонную полосу.
Лётчики JG 53 по этому поводу шутили:
— Спасибо, месье. Построили для нас отличный аэродром, чтобы английским банкирам было удобно прилетать сюда на уикенд со своими лондонскими подругами курортного формата.
Франция пала меньше чем за месяц. Британия осталась одна. Мёльдерс был совершенно уверен, что и это долго не продлится.
Он собирался провести день со своими пилотами, вечером выпить за победу, а завтра утром спокойно улететь в Берлин на транспортном самолёте Люфтваффе.
Подойдя к столовой, он распахнул дверь и громко объявил:
— Господа, жизнь удалась!
И, надо признать, в этот момент ему действительно так казалось.
Июнь 1940 года, Командование Объединённого оперативного штаба, Лондон, Англия.
В начале июня 1940 года британская военная мысль вдруг проявила редкую для себя подвижность.
Четвёртого июня Черчилль, ещё не остыв от позорного разгрома у Дюнкерка и произнеся в парламенте речь о сражениях на пляжах, написал генералу Исмею короткий меморандум. Смысл его сводился к простой идее:
«Необходимо подготовить специально обученные войска охотничьего класса, способные установить террор на побережье противника».