Потому что Кокс, сидя за бортом, честно работал второй стороной этого противостояния.
— Под лодку уходит, гад! — орал Граббс. — Хиггинс! Весло тащи! Я его подведу — и бей по голове, а то уйдёт!
Хиггинс уже сгибался пополам от смеха, но всё-таки потянулся за веслом, потому что ситуация явно выходила за рамки обычной рыбалки.
И в этот момент из-за борта, на фоне закатного солнца, медленно, театрально, с достоинством, которое трудно было не оценить, поднялась фигура.
— Я тунец… — утробно прогудел Кокс. — Я говорящий тунец…
Наступила пауза.
Граббс замер.
Его лицо за секунду прошло все стадии осмысления происходящего — от недоумения до глубокой личной обиды.
Он побледнел. Потом покраснел.
Потом, не говоря ни слова, вырвал у Хиггинса весло и с чувством, без суеты, приложил «тунца» по голове.
Минут через двадцать море снова стало мирным.
Граббс сидел мрачный, обиженный и принципиально молчал. Хиггинс время от времени начинал хрюкать от смеха и тут же пытался сделать вид, что это не он. Кокс лежал на спине и осторожно ощупывал здоровенную шишку на лбу.
— Ну что, придурки, развлеклись на славу, — произнёс он, слегка морщась.
И в этот момент тихо звякнул колокольчик.
— Кокс! — пробурчал Граббс, не поворачивая головы. — Иди в ж…у со своими шуточками!
— Почему? — искренне удивился Лёха, даже не поднимаясь с другой стороны.
Граббс медленно перевёл взгляд на удочку.
Потом на Кокса.
Потом снова на удочку.
— А там тогда кто? — спросил он с тем выражением, с каким обычно задают вопросы, на которые не получается найти ответ.
— Тунец, — спокойно улыбнулся Лёха.
Граббс сорвался с места.
Удочка выгнулась дугой, леска натянулась, вода за бортом закипела.
Началась настоящая борьба.
На этот раз — без шуток.
Несколько очень напряжённых минут Граббс тянул, упирался, сопел и ругался, пока наконец не подтянул добычу к корме. Лёха перегнулся через борт, ухватил рыбину за жабры и с усилием втащил на палубу здоровенного тунца.
— Больше метра! — в восторге проорал любитель рыбной диеты. — Метра два! А вообще почти два с половиной.
— Ну, может, метр с небольшим, не больше, — критически оценил Кокс успехи новоявленного рыболова.
Тушка глухо шлёпнулась и стала прыгать по палубе, пока Хиггинс не влепил ей гаечным ключом. Рыбина осталась лежать неподвижно, как доказательство того, что иногда жизнь всё-таки исправляется.
— Ну вот, — сказал Лёха, — теперь голод нам не грозит. Рыбная диета до конца недели.
И действительно, вскоре тунец прочно занял своё место в рационе экипажа — в разных состояниях, разной степени готовности и разной степени сомнительности.
Идиллия длилась, правда, недолго.
Где-то высоко, на фоне выцветшего неба, появился тёмный силуэт.
Он зашёл от солнца.
И его никто не заметил.
Точнее, должен был заметить Граббс, но представитель экипажа на дежурстве в этот момент был занят исключительно внутренними процессами, связанными с тунцом.
Итальянский «Фиат», естественно, выбрал болтающийся на буксире «Валрус» и зашёл в атаку спокойно, без суеты, как человек, который знает, что его не ждут.
Длинная и злая очередь разорвала тишину.
И обшивка «Валруса» вздрогнула, словно кто-то вдруг напомнил ему, что война всё ещё идёт.
Глава 25
Три балбеса, не считая крупнокалиберного аргумента
10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
Утро вступало в свои права с той средиземноморской неторопливостью, когда рассвет не спешит, а разводит краски на небе, как художник, который никак не может подобрать нужный оттенок. В конце концов он махнул рукой, и на свет появилось солнце — щедрое, золотистое, с длинными тенями на воде и той особенной утренней тишиной, когда даже море ещё не проснулось и только лениво вздыхает во сне.
Лёгкий бриз, ровно такой, чтобы паруса не болтались без дела, но и не требовали от экипажа героических усилий, неторопливо тянул нашу шаланду на юго-запад. Сзади, на длинном канате, послушно волочился «Валрус» — теперь уже просто груда алюминия, полотна и надежд, которая держалась на плаву с упорством, достойным лучшего применения. Вместе они двигались по морю медленно, но с достоинством, напоминая почтенную пару, вышедшую на прогулку и никуда не торопящуюся — потому что торопиться им уже просто некуда.
Небольшой экипаж нашего люгера был занят делом.
Кокс спал в кокпите беспробудным сном человека, который отстоял свою ночную вахту и теперь имеет полное право некоторое время не замечать ни рассветов, ни закатов, ни сокамер, ни прочих членов экипажа. Он лежал на брезенте, прикрыв лицо шлемофоном, и дышал так ровно, будто вообще никогда в жизни не просыпался.
Хиггинс возился на носу люгера с пулемётом, перетащенным с «Валруса». Он открыл крышку затворной коробки «Виккерса» и, высунув язык, ковырялся в его внутренностях с видом хирурга на сложной операции. Вокруг валялись промасленные тряпки. Пулемёт относился к этому философски — он был его единственным крупнокалиберным другом в этой компании, второй приятель остался пока в привязанном на верёвке самолёте.
Граббс стоял на дежурстве, придерживая румпель и одновременно умудряясь работать ножом для разделки рыбы.
Заодно с управлением судном он решал важнейшую стратегическую задачу — что будет на завтрак. Остатки легендарного тунца, пойманного при крайне сомнительном стечении обстоятельств, включавшем обман, рукоприкладство и эксперимент с говорящей рыбой, лежали на доске перед ним, и Граббс разделывал их со сосредоточенной важностью.
Нож мелькал в его руках, куски получались неровными, но щедрыми, и вся эта процедура напоминала ритуал, смысл которого понятен только посвящённым.
— Хиггинс, — крикнул Граббс, не отрываясь от процесса, — будешь сегодня рыбу?
— Буду, — буркнул Хиггинс, вытирая руки промасленной ветошью, не забывая и штаны. — Только соли клади поменьше, а то, похоже, ты влюбился. Снова пересолишь, и придётся тебя самого на колбасу пускать, а это чревато — подохнешь от твоей проспиртованной туши.
— Вычеркиваю разговорчивого товарища из списков на завтрак! Ты просто не понимаешь высокой кухни, — наставительно произнёс Граббс, отрезая очередной ломоть.
— А что ты хотел? Море, небо, свежий ветер, пойманная моими руками рыба, — Граббс сделал паузу, чтобы оценить собственный пафос, — лучшие рестораны твоего грязного Ист-Энда этого Лондона обзавидуются. Вот только виски жалко, вчера допили.
Хиггинс хмыкнул и вернулся к пулемёту.
Пара итальянцев была утрамбована в крошечную каморку, которая раньше служила для хранения сетей и воняла так, что даже бывалые рыбаки предпочитали держаться от неё подальше. Теперь же это помещение исполняло роль камеры предварительного заключения — тесной, душной и, судя по звукам, которые оттуда доносились, крайне непопулярной среди постояльцев. Они явно сожалели, что решили связаться с английскими собаками, которые оказались слишком крупными для их зубов.
Кокс, наконец, приподнял шлемофон, закрывающий обзор, прищурился на солнце, которое уже поднялось над горизонтом, и оглядел владения. Шаланда шла ровно, ветер надувал паруса, «Валрус» послушно тащился позади, Хиггинс возился с пулемётом, Граббс резал рыбу и рулил одновременно — картина была настолько идиллической, что в неё трудно было поверить.
10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
Итальянский «Фиат», рассмотрев эту идиллию с высоты, с видом хищника, заметившего, что обед не только не убегает, но и вообще никуда не торопится, зашёл со стороны солнца. Пилот, судя по манере, был человеком опытным и знал, что главное в атаке на такую малоподвижную цель — не торопиться. Первая очередь пришлась точно по «Валрусу» — пули рванули обшивку, добили остатки мотора, срезали антенну и вообще высказали всё, что думают о гидросамолётах, которые таскаются на буксире посреди военного моря. Пули прошили корпус, распороли днище, и внутри что-то обиженно чавкнуло, после чего вспыхнуло уже без всяких сомнений.